Синий скарабей — фрагмент

Глава первая

Постройка, служившая мне отчасти складом, отчасти мастерской, уже горела вовсю. Весь дом был на ногах: мальчишка качал насос, две служанки таскали вёдра и плескали воду в огонь. Мы с дочерью присоединились к ним: стали носить вёдра и вытаскивать из горящего сарая всё, до чего можно было добраться. Но прошло почти полчаса, прежде чем нам удалось окончательно справиться с огнём; тогда мы с дочерью разошлись по своим комнатам умыться и привести себя в порядок. В кабинет мы вернулись вместе, и, когда я закрыл стеклянную дверь в сад, дочь предложила вернуться к нашему прерванному занятию. Я вынул из кармана ключ от ящичка для документов и повернулся к шкафчику, на котором этот ящичек всегда стоял.

Но ящичка там не было!

Первую минуту я подумал, что сам его куда-нибудь переставил, и обвёл глазами комнату. Однако его нигде не было видно; а немного поразмыслив, я ясно вспомнил, что оставил его на обычном месте. Оставался единственный вывод: пока мы были у пожара, кто-то вошёл через садовую дверь и унёс его. И всё выглядело так, будто этот кто-то нарочно поджёг надворную постройку — именно для того, чтобы выманить нас всех из дома.

— По наружным признакам так и выходит, — согласился Торндайк. — На окне кабинета есть штора или занавески?

— Занавески, — ответил мистер Блоугрейв. — Но они не были задёрнуты. Из сада всякий мог видеть, что происходит в комнате; а попасть в сад нетрудно человеку ловкому: достаточно перелезть через невысокую стену.

— Значит, пока что, — сказал Торндайк, — кража могла быть делом случайного бродяги: он проник в сад, увидел вас через стекло и, решив, что вынутые вами из ящичка вещи имеют цену, воспользовался удобным случаем, чтобы унести добычу. Эти вещи представляли сколько-нибудь значительную ценность?

— Для вора — никакой. Там было несколько акций, договор аренды, одно-два соглашения, семейные фотографии и маленькая коробочка, где хранились старое письмо и скарабей. Как видите, красть было нечего: акции выписаны на моё имя и потому не могли быть переданы другому лицу.

— А скарабей?

— Возможно, он был из лазурита, но куда вероятнее — синее стекло, подделка. Во всяком случае, особенной цены он не представлял. Длиной дюйма в полтора. Но, прежде чем вы сделаете какой-нибудь вывод, я лучше доскажу. Кража случилась во вторник, седьмого июня. Я заявил в полицию и дал описание пропавших вещей, но до среды, пятнадцатого, ничего не произошло. В тот день я получил заказную посылку со штемпелем Саутгемптона. Когда я её вскрыл, то, к величайшему моему удивлению, обнаружил всё содержимое ящика для документов, кроме скарабея, и вот это довольно загадочное послание.

Он вынул из записной книжки и подал Торндайку обыкновенный конверт: адрес был напечатан на машинке, а запечатан конверт крупной овальной печатью, вся поверхность которой была покрыта мельчайшими иероглифами.

— Это, — сказал Торндайк, — насколько я понимаю, оттиск скарабея; и оттиск превосходный.

— Да, — ответил мистер Блоугрейв, — не сомневаюсь, что это он. Размер примерно тот же.

Торндайк быстро взглянул на нашего клиента с выражением удивления.

— Но разве вы не узнаёте иероглифов?

Мистер Блоугрейв улыбнулся с виноватым видом.

— Видите ли, — сказал он, — я ровно ничего не смыслю в иероглифах; однако, насколько могу судить, эти похожи. А ты как думаешь, Нелли?

Мисс Блоугрейв посмотрела на печать — довольно неопределённо — и ответила:

— Я в таком же положении. Для меня иероглифы — просто забавные крючки, которые ничего не значат. Но эти, по-моему, похожи на те, что были на нашем скарабее; хотя, пожалуй, и любые другие иероглифы показались бы мне такими же.

Торндайк никак не отозвался на это замечание, но внимательно осмотрел печать через лупу. Затем он вынул из конверта две бумаги: одно письмо было напечатано на машинке, другое написано выцветшими бурыми чернилами. Первое он прочёл до конца, потом тщательно осмотрел бумагу, подняв её к свету, чтобы разглядеть водяной знак.

— Бумага, по-видимому, бельгийского производства, — заметил он, передавая лист мне.

Я подтвердил его наблюдение и прочёл письмо. Вверху стояло: «Саутгемптон», а дальше шло:

«Дорогой старина,

Возвращаю тебе несколько пустяков, захваченных по ошибке. Древний документ прилагается при сём, но редкость покуда находится на попечении моего почтенного дядюшки. Надеюсь, временная утрата её не причинит тебе неудобств и что впоследствии я смогу вернуть её тебе. Между тем остаюсь

твой неизменно преданный Рудольфо.

— Кто такой Рудольфо? — спросил я.

— Один Господь ведает, — ответил мистер Блоугрейв. — Полагаю, псевдоним нашего отсутствующего приятеля. Он, кажется, человек с наклонностью к шуткам.

— Похоже на то, — согласился Торндайк. — Это письмо и печать напоминают то, что школьники назвали бы розыгрышем. Но пока всё вполне естественно. Он вернул вам вещи, ничего не стоящие, и удержал единственную, которую можно обратить в деньги. Вы совершенно уверены, что скарабей не дороже, чем вы полагали?

— Ну, — сказал мистер Блоугрейв, — я получил о нём заключение специалиста. Несколько месяцев назад я показывал его месье Фуке, египтологу, когда тот приезжал сюда из Брюсселя, и его мнение было таково: это ничего не стоящая имитация. Мало того что скарабей не подлинный; надпись тоже фальшивая — просто набор иероглифов, перемешанных без всякого смысла.

— Тогда, — сказал Торндайк, ещё раз рассматривая печать в лупу, — выходит, Рудольфо, или дядюшка Рудольфо, оказался внакладе. Что, впрочем, ясности делу не прибавляет.

Тут вмешалась мисс Блоугрейв.

— Отец, — сказала она, — мне кажется, вы не сообщили доктору Торндайку всех сведений о скарабее. Ему следует знать, как эта вещь связана с дядей Рубеном.

Пока девушка говорила, Торндайк взглянул на неё с необычным выражением внезапно проснувшегося интереса. Позднее я понял смысл этого взгляда, но в ту минуту в её словах мне не почудилось ничего особенно примечательного.

— Это всего лишь семейное предание, — сказал мистер Блоугрейв с некоторой неловкостью. — Вероятно, сплошные пустяки.

— Как бы то ни было, давайте его выслушаем, — сказал Торндайк. — Быть может, оно кое-что прояснит.

После такого приглашения мистер Блоугрейв немного смущённо откашлялся и начал:

— Предание это касается моего прадеда, Сайласа Блоугрейва, и его дел во время войны с Францией. По-видимому, он командовал каперским судном, которым они владели вместе с братом Рубеном; и вот во время последнего своего плавания они раздобыли весьма необыкновенное и ценное собрание драгоценностей. Бог весть, как они его заполучили; подозреваю, не самым честным способом, потому что оба, судя по всему, были изрядными плутами. Говорили что-то о добыче из какой-то южноамериканской церкви или собора, но достоверно об этом деле ничего не известно. Документов нет. Всё держится на устном предании — смутном и отрывочном. Рассказывают, что, продав судно, они переехали в Шостед, в Хартфордшире: Сайлас занял усадебный дом — тот самый, где я теперь живу, — а Рубен поселился в соседнем фермерском доме. Основную часть добычи они поделили по окончании плавания, но драгоценности отложили особо, чтобы распорядиться ими позднее, — быть может, когда обстоятельства, при которых они были добыты, успеют забыться. Однако оба брата были неисправимыми игроками, и, как будто бы со слов Рубенова слуги, который их подслушал, однажды ночью, когда игра шла по-крупному, они решили напоследок поставить всё собрание драгоценностей одним коном. Сайлас, у которого они хранились, вышел в усадебный дом, и его видели, когда он вернулся к Рубену с небольшим сундуком, окованным железом.

По-видимому, они играли далеко за полночь, когда все, кроме служанки, уже разошлись спать; удача была на стороне Рубена, хотя, вероятно, он ей слегка помогал. Во всяком случае, когда игра кончилась и сундук перешёл к нему, Сайлас прямо обвинил брата в шулерстве, и надо думать, между ними произошла серьёзная ссора. Что именно случилось дальше, неизвестно: едва ссора началась, Рубен отослал служанку, и та ушла в свою комнату, в дальнем крыле дома. Но утром обнаружилось, что Рубен исчез вместе с сундуком драгоценностей, а в комнате, где играли оба брата, остались явные следы крови. Сайлас уверял, что ничего не знает об исчезновении; однако возникло сильное — и, вероятно, справедливое — подозрение, что он убил брата и присвоил драгоценности. В результате Сайлас тоже исчез, и долгое время даже жена не знала, где он находится. Позднее выяснилось, что он поселился под вымышленным именем в Египте и с жаром отдался тогда ещё новой науке — египтологии: Розеттский камень был расшифрован всего несколькими годами ранее. Спустя время он возобновил связь с женой, но ни разу не дал объяснений тайне исчезновения брата. За несколько месяцев до смерти он тайно, переодетым, посетил свой дом и передал жене небольшой запечатанный пакет, который следовало вручить его единственному сыну, Уильяму, когда тому исполнится двадцать один год. В пакете находились скарабей и письмо, которое вы вынули из конверта.

— Мне прочесть его? — спросил Торндайк.

— Разумеется, если считаете нужным, — последовал ответ.

Торндайк развернул пожелтевший листок и, пробежав глазами бурые выцветшие строки, прочёл вслух:

Каир, 4 марта 1833 года.

Мой дорогой сын!

Посылаю тебе, как мой последний дар, ценного скарабея и несколько слов наставления, над которыми прошу тебя подумать. Поверь мне: в знаниях Древнего Египта заключена большая мудрость. Овладей ею. Храни скарабея как драгоценное наследство. Часто держи его в руках, но никому не показывай. Похорони своего дядю Рубена по-христиански. Это твой долг, и ты получишь свою награду. Он обокрал твоего отца, но ему придётся возместить украденное.

Прощай!

Твой любящий отец, Сайлас Блоугрейв.

Положив письмо, Торндайк вопросительно посмотрел на нашего посетителя.

— Что ж, — сказал он, — указания здесь даны довольно определённые. Как же их исполнили?

— Никак не исполнили, — ответил мистер Блоугрейв. — Что до его сына Уильяма, моего деда, тот не имел охоты вмешиваться в это дело. Письмо выглядело как прямое признание, что Сайлас убил брата и спрятал тело, а Уильям не пожелал ворошить скандал. Кроме того, указания не так уж определённы. Легко сказать: «Похорони своего дядю Рубена по-христиански», — да где, чёрт возьми, этот дядя Рубен?

— Между тем тут ясно намекается, — заметил Торндайк, — что тот, кто предаст тело христианскому погребению, получит выгоду; а слово «возместить» как будто указывает и на путь к драгоценностям. Никто не счёл нужным выяснить, где спрятано тело?

— Да каким образом? — возразил Блоугрейв. — Он не даёт ни малейшей зацепки. Пишет так, словно его сын и без того знал, где тело. И потом, даже если предположить, что Сайлас не унёс драгоценности с собой, возникал вопрос: кому они принадлежат? Для начала, это почти наверняка были краденые вещи, хотя никто не знает, откуда они взялись. Затем Рубен, по-видимому, выманил их у Сайласа обманом, а Сайлас отнял их обратно грабежом и убийством. Найди их Уильям, он должен был бы отдать их сыновьям Рубена; а между тем, строго говоря, и собственностью Рубена они не были. Никто не мог предъявить на них бесспорного права, даже если бы их удалось найти.

— Но теперь положение изменилось, — сказала мисс Блоугрейв.

— Да, — сказал мистер Блоугрейв, отвечая на вопросительный взгляд Торндайка. — Теперь всё совершенно ясно. Внук Рубена, мой кузен Артур, недавно умер; детей у него не было, и он распорядился своим имуществом. Старый фермерский дом и большую часть состояния он оставил племяннику, но сделал небольшое завещательное дарение моей дочери и назначил её наследницей всего остального. Так что какие бы права Рубен ни имел на эти драгоценности, теперь они перешли к ней; а после моей смерти она станет наследницей и Сайласа. Собственно, — продолжал мистер Блоугрейв, — как раз об этом мы и говорили в ночь ограбления. Скажу уж прямо: когда меня не станет, дочь моя останется в весьма стеснённых обстоятельствах; наше имущество обременено крупной закладной, а свободных средств почти нет. Драгоценности дяди Рубена позволили бы сохранить за ней старый дом, если бы мы сумели до них добраться. Впрочем, не стану отнимать у вас время нашими семейными делами.

— Ваши семейные дела не так уж посторонни, — сказал Торндайк. — Но чего именно вы от меня хотите?

— Видите ли, — сказал Блоугрейв, — мой дом ограбили и подожгли. Полиция, по-видимому, ничего сделать не может. Они говорят, что нет ни одной зацепки, если только кражу не совершил кто-нибудь из домашних; а это нелепо, потому что вся прислуга тушила пожар. Но я хочу, чтобы вора нашли и наказали, и хочу вернуть скарабея. Быть может, сам по себе он ничего не стоит, как сказал месье Фуке, однако завещательное письмо Сайласа как будто указывает, что какая-то цена у него была. Во всяком случае, это семейная реликвия, и мне тяжело с ней расстаться. Просить вас заняться такой пустяковой кражей, пожалуй, самонадеянно; но я был бы вам глубоко признателен, если бы вы всё-таки вникли в это дело.

— Простые кражи, — ответил Торндайк, — не совсем по моей части; однако в данном случае есть кое-какие любопытные черты, ради которых расследование, пожалуй, стоит предпринять. Да, мистер Блоугрейв, я займусь этим делом и даже надеюсь, что, несмотря на видимое отсутствие зацепок, нам удастся наложить руку на вора. Я попрошу вас оставить мне оба письма для более тщательного изучения; кроме того, вероятно, мне понадобится осмотреть дом — может быть, завтра.

— Когда вам будет угодно, — сказал Блоугрейв. — Я очень рад, что вы согласились взяться за расследование. Я столько слышал о вас от моего друга Столкера из страхового общества «Гриффин Лайф»: вы не раз оказывали им услуги.

— Прежде чем вы уйдёте, — сказал Торндайк, — нам нужно выяснить один пункт. Кто, кроме вас, знает о существовании скарабея, этого письма и связанной с ними истории?

— Право, не могу сказать, — ответил Блоугрейв. — Никто их не видел, кроме моего двоюродного брата Артура. Однажды я показал ему и скарабея, и письмо; он мог потом рассказывать о них в семье. Я не делал из этого тайны.

Когда наши посетители ушли, мы обсудили, что следует из рассказанного.

— История прямо-таки романическая, — сказал я, — и в самой краже есть любопытные стороны; но я, пожалуй, склонен согласиться с полицией: опереться почти не на что.

— Было бы ещё меньше, — сказал Торндайк, — если бы наш охотник до игры не был так собой доволен. Машинописное письмо — дерзость совершенно лишняя. Наш господин слишком уверовал в свою безопасность и пропел победу чересчур громко.

— Всё-таки я не вижу, чтобы из этого письма можно было много извлечь, — сказал я.

— Жаль слышать это от вас, Джервис, — воскликнул он, — потому что я как раз собирался передать письмо вам: осмотрите и доложите.

— Я говорил только о том, что видно с первого взгляда, — поспешно возразил я. — Подробное исследование, без сомнения, обнаружит что-нибудь более характерное.

— В этом я не сомневаюсь, — сказал он. — А так как есть причины вести дело как можно быстрее, предлагаю вам взяться за работу немедленно. Я займусь старым письмом и конвертом.

— Вот!