Автомобиль судьбы — фрагмент

Глава первая

Это было больное место. Не моя вина, что у дона Карлоса не было генерала отчаяннее и приверженца упорнее моего отца. Родись я в те годы, возможно, пошёл бы той же дорогой; но меня тогда ещё не было на свете, а значит, и отвечать мне не за что. И не король виноват, что мы лишились поместий, которыми мои предки владели ещё при Карле Пятом; не он виноват, что мы, Каса-Трианы, потеряли состояние; что моего отца изгнали из Испании. Ведь короля тогда тоже не было на свете, стало быть, и он не в ответе; так с какой же стати мне винить его во всём, что со мной случилось?

Быть может, я поступил неразумно, отправившись на родину отца: для него она была запретной землёй. Но через несколько месяцев после его смерти, когда мне исполнился двадцать один год, желание увидеть Испанию стало наваждением. И, должно быть, это моя злая звезда надоумила какого-то анархиста бросить бомбу в королевскую особу именно в тот день, когда я прибыл в Барселону под жалкой «маской» английского имени.

Кто я такой, выяснили тотчас: сын прославленного покойного карлиста. На меня пало подозрение, и меня засадили в камеру — ждать, пока удастся доказать мою невиновность. Доказать это было нелегко; зато и против меня улик не нашлось. После испытания, жестоко хлестнувшего по моему самолюбию и опустошившего кошелёк, меня выпустили, лишь затем, чтобы вежливо, но твёрдо посоветовать никогда больше не показывать в Испании нежелательную физиономию Каса-Трианы.

После этого я бросился в Россию и при дружеском содействии получил офицерский чин в армии. Во время Боксёрского восстания мне довелось пережить кое-какие приключения; и хотя, Бог свидетель, на японцев я зла не держу, война, в которой я потом сражался на стороне России, заняла меня на два года. Когда пришёл мир и вместе с ним праздность, меня охватила автомобильная горячка, и некоторое время я ни о чём другом думать не мог. Но проживёшь несколько месяцев за рулём — и езда ради самой езды перестаёт занимать тебя без остатка. Тогда спрашиваешь себя, какую страну больше всего хотелось бы увидеть вместе с машиной, которую любишь.

Гордость не позволяла мне ответить на этот вопрос словом «Испания»; но именно потому, что Биарриц стоит у порога Испании, я только что предложил Дику Уорингу — лучшему из друзей, самому обаятельному из американцев, который забавы ради сражался со мной плечом к плечу в Китае, — съездить туда на моём автомобиле «Глория».

— Да, когда я ездил в Барселону, им было известно, — признал я; Дик знал эту историю. — Но там было другое дело. Как бы то ни было, я еду в Биарриц, что бы ни случилось. А ты поступай как знаешь.

— Если ты уж непременно едешь, я поеду тоже, — сказал Дик. — И если что-нибудь стрясётся, я буду рядом. Только смотри: о своём безрассудстве ты ещё можешь пожалеть.

— О безрассудстве я ещё ни разу не жалел, — сказал я. — Всё, что делается по первому порыву, выходит к лучшему.

Итак, на другой день мы выехали из Парижа и прокатили великолепно — через края, от которых дух начинал петь в лад с ровным урчанием мотора.

Что бы ни ждало нас в Биаррице, — а тогда я и близко не угадывал, что именно, — в пути не случилось ничего; мы прибыли сине-золотым утром.

Остановились мы в маленькой частной гостинице, подальше от модных улиц; а так как детство и раннюю юность я провёл в Англии, то мог взять английское имя и не смешить никого чужеземным выговором. Что до смуглого лица и чёрных глаз — у многих корнуолльцев лицо не светлее и глаза не менее чёрные; поэтому фамилию Триана я перелицевал на корнуолльский лад — Тревенна, а второе моё имя, Кристобаль, заменил Кристофером.

За первой же едой в ресторане все за ближайшими столиками говорили о короле и «принцессе Эне»: как она хороша, как он влюблён, какая прелестная у них история. Мне стало по-настоящему тепло при мысли о моём юном государе, который прожил на свете на семь лет меньше меня. Я почувствовал: дай мне честную возможность — я был бы ему верным подданным.

— Хотелось бы на него взглянуть, — сказал я Уорингу после завтрака. — Дама с носом, что сидела слева от нас, сказала своему мужу с подбородком, что король и две принцессы каждый день после полудня ездят на автомобиле. Мы тоже поедем; куда они — туда и мы.

— Осторожнее, — сказал Дик.

— Кошке позволено смотреть на короля. Крису Тревенне тоже.

— Советовать тебе осторожность бесполезно.

— Разумеется. Будь это не так, я бы и гроша в твоих глазах не стоил.

— Вот как? Во всяком случае, Крису Тревенне не мешало бы надеть автомобильные очки.

— Пыли сегодня нет, — сказал я. — Ночью шёл дождь.

— С тобой я умываю руки, — сказал Дик. И если под этим разумелось тотчас после ленча выехать со мной в моём большом синем автомобиле, он сдержал слово. Роупс, мой шофёр и правая рука, всегда сидевший сзади, в тонно, уже был наслышан об автомобиле короля и успел запастись всеми его приметами. Он подался вперёд, чтобы описать нам вид машины и назвать марку; и когда мимо нас, огибая поворот дороги, что ведёт в Испанию, прошёл автомобиль точь-в-точь по его описанию, ошибиться было невозможно.

— Следом, — сказал я.

Дик вздохнул, но я, разумеется, не обратил на это внимания.

В королевском автомобиле было пятеро: стройный молодой хозяин машины, три дамы — две совсем юные и тоненькие — и шофёр. Все пятеро были в масках или автомобильных очках, так что лиц разглядеть было нельзя.

— Хотел бы я, чтобы с ними что-нибудь случилось, — сказал я.

Уоринг взглянул на меня с ужасом.

— Да самую малость: ровно настолько, чтобы остановить автомобиль и соблазнить дам снять дорожные вуали. Мне, может статься, никогда больше не выпадет увидеть будущую королеву Испании.

Когда я был ещё мальчишкой в Англии, я любил лежать под любимой яблоней в саду старого дома, где мы тогда жили, и изо всех сил желать, чтобы упало одно-единственное яблоко — то самое, на котором остановились и глаза, и сердце. Удивительно, как часто яблоко в самом деле падало.

И вот, когда мы стали нагонять автомобиль короля, мне разом вспомнились те желания и те яблоки. Машина сбавила ход, потом остановилась. Шофёр выскочил, а две дамы уже приподнимали плотные вуали, когда мы подъехали.

Так как нам не полагалось узнавать короля, ехавшего инкогнито, обычные любезности между автомобилистами были вполне кстати. Я сбавил ход, снял шляпу и по-французски осведомился, не могу ли чем-нибудь помочь.

Две девушки, поспешно откинувшие вуали, обернулись и взглянули на меня. Обе были больше чем хорошенькие: белокурые, с фиалковыми глазами, с ясным, сияющим цветом лица; но одна показалась мне прекрасной, как Блаженная дева, что смотрит вниз из обрамлённого звёздами небесного окна, — и мне вдруг стало дурно от ревности к королю, потому что я решил: она — его принцесса.

Ответил именно он, на французском куда более гладком, чем мой. Он поблагодарил меня за любезное предложение и направил к своему шофёру: тот ещё не успел понять, отчего машина вдруг потеряла ход. Но пока он говорил, загадка уже разъяснилась. Бак дал течь у самого днища; последняя капля бензина вытекла, а так как они выехали всего лишь прокатиться поблизости, запаса с собой не было.

Странная игра случая: меня, сына изгнанного мятежника, она привела на помощь королю. Но жизнь и сама причудлива. Мне было радостно от этой причуды — а ещё радостнее из-за девушки.

У меня нашлась запасная канистра с бензином; с должными заверениями, что мне это только в радость, я передал её своему собрату-автомобилисту. Мы обменялись любезностями, и, раз никто не смотрел на меня косо, я имел основание думать, что ни мои слова, ни поступки, ни выражение лица не выбились из тона. И всё же слова мои и движения шли сами собой: рассудок управлял ими не больше, чем жестами и речью заводной куклы.

Я сознавал одно — глаза девушки. Со мной произошло то безрассудное, не поддающееся определению: я влюбился с первого взгляда — и в это чувство провалился сразу, глубоко и безвозвратно. Она редко глядела на меня, а я после первого взгляда почти вовсе не смотрел на неё, боясь, что глаза мои окажутся нескромны. Это было страннее всего на свете, несравнимо ни с чем, что когда-либо случалось со мной; но я уже знал: я не смогу выпустить её из своей жизни. Скорее я расстанусь с самой жизнью. Если она та принцесса, которой предстояло стать королевой Испании, я последую за ней в Мадрид, что бы ни вышло, — лишь ради счастья дышать тем воздухом, которым дышала она, и порою видеть, как её экипаж проезжает мимо. Зная истории нашего рода, среди которых немало было трагических, я не раз гадал, когда любовь придёт ко мне. Теперь она пришла быстро, в одну минуту; но не затем, чтобы так же уйти. Отныне она слилась со мной навсегда. Девушка была почти ещё ребёнком, но я знал: она будет для меня единственной женщиной; вот это-то, боялся я, могли сказать ей мои глаза. Поэтому я не смотрел; однако воздух казался наэлектризованным: в нём вспыхивали тысячи невидимых посланий, и кровь у меня звенела от уверенности, что моё послание дошло до неё, что она, сама того не сознавая, шлёт мне ответ.

Всё это совершалось внутри меня, а внешняя оболочка моего «я» тем временем исправно произносила положенные любезности.

Течь заделали, бак наполнили, а за это время моя жизнь перекраивалась заново. Затем последовали поклоны, приподнятые фуражки, новые любезности — и автомобиль короля рванул с места и унёсся прочь.

Глава вторая

— Что с вами? — спросил наконец Уоринг.

— Ничего, — ответил я. — Почему вы спрашиваете?

— Вы держитесь так, точно с вами удар случился. Разве мы не едем дальше?

— Нет. Да. Я возвращаюсь, — сказал я и повернул автомобиль.

— Значит, вы не намерены ехать следом?

— Мне нужно немедленно кое-что сделать в Биаррице, — ответил я. Это была правда. Мне нужно было узнать, кто она: принцесса или просто девушка.

II

ДЕВУШКА

Узнать, что она не принцесса, оказалось нетрудно: я зашёл в писчебумажный магазин и попросил фотографию августейших влюблённых. Куда труднее было выяснить, кто же она, не выдав при этом своей новой тайны; но, к счастью, в Биаррице всякий хвастал тем, что знает дела короля и дела хорошенькой принцессы. После обеда Кристофер Тревенна стал весьма приятным собеседником для дамы с носом, которая, верно, отшатнулась бы от страха, знай она, что разговаривает с маркизом де Каса-Триана.

Под именем Тревенны я выяснил, что у принцессы есть подруга, леди Моника Вейл, дочь вдовствующей графини Вейл-Эйвон; дома графиня жила на острове Уайт. Теперь мать и дочь остановились в Биаррице, на вилле; а леди Моника, девушка лет восемнадцати или девятнадцати, порой удостаивалась чести выезжать с принцессами в автомобиле короля.

Были и другие подруги, допущенные к этой чести; но описание леди Моники Вейл, хоть и набросанное бледными красками, не оставляло сомнений.

Как бы между прочим я спросил, как называется вилла, где остановились леди Вейл-Эйвон с дочерью, и, узнав название, нашёл предлог ускользнуть от дамы с носом.

Было половина одиннадцатого; ночь стояла, залитая луной. Я вышел прогуляться, закурив сигарету, и через десять минут уже стоял перед садовой калиткой виллы «Эсмеральда».

В трёх или четырёх окнах, среди густых деревьев, мерцал свет; я ещё не успел докурить второй сигареты, как из-за угла выкатил экипаж и остановился.

Я отошёл в тень. Грум спрыгнул на землю, отпер калитку, затем распахнул дверцу экипажа и почтительно помог сойти даме средних лет.

Лунный свет показал мне чёткий гордый профиль и зажёг алмазы диадемы, венчавшей голову с уложенными волнами седыми волосами.

Лиловый атласный шёлк и кружева вздымались пышными волнами — их надо было уберечь от земли; и пока грум помогал даме подобрать их под шиншилловое манто, из экипажа выпрыгнула девушка в белом; волосы её волнами струились нарциссовым золотом в свете полной луны.

Я стоял, как человек, которому явилось чудо, и почти не дышал. Я не издал ни звука, но она обернулась и увидела меня, хотя меня скрывал пятнистый ствол высокого платана. Словно я позвал — и она откликнулась.

Я понял: она помнит меня и не истолковала моего присутствия дурно. На её лице не было гнева — только изумление и вспыхнувший свет; она тотчас спрятала его, опустив голову, и прошла за калитку.

Я мог бы петь песнь звёзд. Она не забыла меня с той дневной встречи. Мой тогдашний взгляд задержал на себе какую-то её мысль и отделил меня в её памяти от прочих мужчин.

Не глупое самомнение внушало мне это, а какая-то возвышенная убеждённость.

Когда калитка затворилась, я снял шляпу и посмотрел на освещённые окна. Я сумею добиться, чтобы она полюбила меня. Я сказал себе: «Мы предназначены друг другу. И если это правда, будь между нами нагромождены все горы мира, я через них перейду».

Это был обет. И все оставшиеся до утра часы я пытался придумать, с чего лучше начать его исполнение.

Когда двое близких друзей прошли вместе военную кампанию, между ними почти не остаётся тайн; у меня от Дика Уоринга тайн не было. И всё-таки теперь я скрыл бы одну, если бы мог; но не мог. Не расскажи я ему, он догадался бы сам и, пожалуй, счёл бы себя вправе поддразнивать меня тем, что я потерял голову.

Между тем сносить поддразнивания может только счастливый влюблённый, и нескольких слов оказалось достаточно, чтобы мой тактичный американец понял, куда можно ступать на этой скользкой дорожке.

Он и сам видел девушку; а потому моё состояние не могло его удивить. Но оно его огорчало, и он настаивал: лучшее, что я могу сделать, — уехать, пока мысль о ней не укоренилась во мне слишком глубоко.

— Видишь ли, — сказал он, — твоё положение безнадёжно, и лучше смотреть правде в глаза. Влюбись ты почти в любую другую девушку — кроме разве что самой принцессы Эны, — у тебя оставалась бы надежда. Но теперь чего тебе ждать? Тебе не следовало приезжать в Биарриц. При таких обстоятельствах, да ещё когда здесь король, это была бравада. Его друзья, твои враги, могли бы даже сказать, что это дурной тон, а это куда хуже. А ты, приехав, ещё и пускаешься следом за королевским автомобилем; влюбляешься по уши в девушку, которая сидит в нём, в подругу его наречённой, — а в глазах этой девушки твоё настоящее имя, если она ещё его не слыхала, нетрудно выставить как сущую анафему-маранафу. Но и это не всё. Ты здесь под чужим именем. Если тебе — к добру ли, к худу ли — выпадет случай познакомиться с леди Моникой, тебя нельзя будет представить ей как Кристофера Тревенну: это было бы обманом; а уж ошеломить её своим настоящим именем ты и вовсе не вправе, ведь между королём Испании, её другом, и тобой, всего лишь знакомым, девушка очутилась бы, мягко говоря, в неловком положении. Нет, милый мой, знакомиться с этой молодой леди тебе нельзя; и если ты вправду влюбился, для твоего душевного покоя остаётся одно — уехать.

Мне нечего было противопоставить доводам Дика. Я слушал молча, но к отъезду не готовился. Если, оставаясь, я ничего не выигрывал, то, уехав, выиграл бы не больше: я знал, что эту девушку мне не забыть. Ослепни я — её лицо и тогда не исчезло бы перед моими глазами: белое и чистое на фоне тьмы.

— Странно, как человека тянет сделать именно то, что он заведомо не должен делать, — сказал он.

— И что сказал этот человек? — спросил я.

— Откуда?