Медный дом — фрагмент

Глава первая

И по сей день никто не знает, кто написал эту статью, хотя Морис Валлион мог бы сделать весьма тонкое предположение. К нашему рассказу статья имеет отношение лишь как пример того обычного и часто повторяющегося провала, который предшествует торжеству истины, — подобно тому как пророческое падение на бирже предвещает финансовый кризис. Теперь известно, что Человек в Водовороте действительно существовал, и, чтобы рассказать о дерзкой, исполинской попытке этого авантюриста упорядочить хаос, автору пришлось обратиться к свидетельствам ряда лиц, в особенности господ Валлиона и Ребеля, а более всего — мистера Леонарда Грата.

Но вести рассказ надо по порядку, а многое произошло ещё до того, как на сцене явился сам главный злодей. Начинается эта история, как и подобает, с прибытия в Стокгольм двух главных её действующих лиц, то есть 19 июля 1917 года. С этой минуты глубины начинают бурлить, катастрофа придвигается ближе, и среди вспененной воды проступает Лицо...

Занавес поднимается...

ГЛАВА I

Барон Фредерик Файерлинг напрасно ждёт самого важного документа в Европе

— Ну, что ещё?

У барона Фредерика Файерлинга была манера обращаться с подчинёнными так, словно он щёлкал над ними плетью. Он стоял у письменного стола — крепко сбитый человек среднего роста, с холодными голубыми глазами и бородкой, вошедшей в моду с лёгкой руки д’Аннунцио. Глядя сверху вниз на человека, сидевшего рядом на стуле, он сложил руки на груди с выражением брезгливости, будто думал: «Ну и рожа! Прямо уродец».

Меж холёных зубов барона чуть блеснула эмаль, и плеть снова щёлкнула:

— Дальше! Доклад о меморандуме Таррашина.

Человек на стуле медленно, угрюмо мял в пальцах шляпу и пробормотал в ответ:

— Вы забываете, сударь, что мы в гостиничном номере, а вокруг всякий народ: услышать могут.

— А вы забываете, что, когда я желаю выслушать доклад, ваше дело — повиноваться. Что дурного в гостиничном номере? Стокгольм кишит шпионами и авантюристами; тем лучше для вас: чем больше народу, тем безопаснее. Продолжайте!

Человек съёжился под плетью и заговорил:

— Того, кого вы ждёте, зовут Бернар Женен, — быстро и тихо сказал он. — Я, как вы приказали, свёл с ним знакомство и в значительной мере втерся к нему в доверие. Он совсем молод и ехал в Швецию через Финляндию, как мы и предполагали; в поезде, шедшем на север, я был единственным его спутником. Я совершенно уверен, что документ у него. Но он осторожен. Я понял, что он горячий поклонник Керенского, однако на деле он прибыл из России как беглец, за которым гонятся.

— Вам удалось добыть его фотографию?

— Да, без труда. Вот она.

Барон Файерлинг взял снимок и внимательно рассмотрел. На нём видна была часть переходной площадки у железнодорожного вагона; человек в очень тонком, почти обтрепанном пальто опирался о железные перила и рассеянно смотрел на проплывавший мимо пейзаж. Его гладко выбритое лицо с широким лбом и маленьким ртом было молодо и привлекательно, но в нём поражало выражение спокойной покорности и терпеливого ожидания; тёмные глаза окружала тончайшая сетка морщинок — след, быть может, телесных страданий или долгих лет тревоги и борьбы.

— На вид слаб, — заметил барон, отбрасывая фотографию в сторону. — Его нетрудно будет… убедить. Вы пробовали к нему подступиться?

— Нет. С этой стороны к нему не подберёшься: он честный революционер.

Барон негромко рассмеялся.

— Честный? Опасное качество в нынешнюю военную пору. Где он теперь?

— Как только мы с Бернаром Жененом сегодня утром прибыли в Стокгольм, дело принял Растаков. Женен думает, что я связан с его друзьями. Кто эти друзья, я понятия не имею; я ни разу не видел, чтобы он с кем-нибудь говорил или писал письмо. Но я уговорил его снять номер в этой гостинице и ждать визита от общего знакомого, который сообщит ему важные новости.

— В этой самой гостинице? — резко спросил барон.

— Да. В эту минуту он в номере двадцать три.

— А, в двадцать третьем. Так лучше. Вы устроили, чтобы наши друзья удержали соседние номера?

— Да, всё в порядке.

Барон Файерлинг одобрительно кивнул, и человек принялся вертеть шляпу чуть быстрее. Хозяин его, умевший читать такие признаки, презрительно усмехнулся, вынул несколько банкнот и бросил их на стол.

— Вот вам, — сказал он. — И ещё одно: вы с начала января были в Финляндии; какой у вас там номер?

— Б.22, — ответил человек, сгребая деньги каким-то обволакивающим движением.

— Хорошо. Иными словами, здесь вы нам больше не понадобитесь.

Б.22 послушно поднялся и направился к двери.

— Пришлите ко мне Растакова! — бросил ему вслед барон.

Человек исчез, и через две минуты вошёл другой, тихо притворив за собой дверь. Это был высокий, смуглый, молчаливый малый лет тридцати, настоящий славянин с виду, с дерзкими, решительными глазами и налётом самодовольной наглости во взгляде.

Выражение лица барона изменилось; теперь он заговорил откровенно и почти дружелюбно.

— Доброе утро, Растаков. Вы встретили Б.22?

— Да.

— Проверили его донесения?

— Да. Они верны.

— Хорошо. Я больше не доверяю этому типу, и впредь за ним надо присматривать. Бернар Женен устроен в номере двадцать три; при нём — самая важная бумага в Европе. Теперь, Растаков, главное — завладеть ею. Если вы готовы кое-чем рискнуть ради нашего дела, через час эта бумага должна быть у нас.

Растаков ничего не ответил, только крепче сжал тонкие губы; вид у него стал твёрдый.

— Вы предупредили всех наших друзей? — спросил барон.

— Да. Они не будут показываться, пока дело не будет сделано.

— И при вас нет ничего, что могло бы выдать нас, если вы сорвётесь?

— Я не ребёнок.

— Через пять минут идите к Женену. Представьтесь тем другом, о котором говорил ему Б.22, и немного поговорите с ним так, чтобы не вызвать подозрений, хотя он, возможно, и озадачится. Потом действуйте так быстро и бесшумно, как позволят обстоятельства. Я даю вам четверть часа. Когда выйдете из номера, я буду сидеть в одном из плетёных кресел у лестницы. Вы пройдёте мимо; если бумага будет у вас, слегка поклонитесь и не спеша идите к Парку. Через час я там к вам присоединюсь.

Барон подошёл к Растакову и многозначительно посмотрел ему в глаза:

— Если что-нибудь пойдёт не так, выкручивайтесь сами, — прибавил он. — Наши правила вам известны?

— Да, — ответил тот, не дрогнув. — Напоминать мне о них не надо.

И, не сказав больше ни слова, он вышел. Барон проводил его взглядом; лицо его снова приняло обычное циническое выражение, и он рассмеялся.

— Бедный дурак! — сказал он вполголоса.

Он взглянул на часы: было половина первого. Зевнул, осмотрел ногти и закурил сигару. Потом взял пальто, перчатки и панаму и направился к двери. Но дверь распахнулась ему навстречу, и в комнату вошёл низенький, плотный, чрезвычайно щеголевато одетый человек. Оба остановились и уставились друг на друга, не обмолвившись ни словом приветствия.

— Маркус Тасслер, — нетерпеливо воскликнул барон, — что вы здесь делаете? Скорее, я спешу.

— Две минуты, всего две минуты, барон, — ответил вошедший масляным, деловитым голосом. Дряблое, желтоватое лицо его, с толстыми красными губами, выдавало еврея не меньше, чем голос; зато волосы у него были светлые, коротко остриженные.

— Я встретил Растакова и всё знаю. Но позвольте только предупредить вас…

— Предупредить меня! — перебил барон. — Для предупреждений поздно. Всё подготовлено и очень скоро должно дойти до развязки; Таррасчинский меморандум станет краеугольным камнем всей постройки, а там пусть разразится буря! Если вы боитесь, вам лучше молчать.

— Нет, я не боюсь.

— Так в чём же дело?

Маркус Тасслер вынул из внутреннего кармана раскрытую телеграмму и хлопнул по ней ладонью.

— Я предупреждаю вас, — повторил он с нажимом. — Эта история с бомбами в Христиании подорвала наши позиции; в воздухе пахнет опасностью. Пусть наших планов никто и не раскрыл, но газеты настороже и подозрительно вынюхивают по всем направлениям…

— Велика беда! — холодно сказал барон. — Эти дураки уверены, что мы работаем на одну из воюющих держав, как шпионы и подрывники; пусть себе думают. Взрывы в Христиании были промахом, не больше. Идиот, который вёл это дело, действовал по собственной воле; я отсёк последствия и направил подозрения в такую сторону, что вся Скандинавия ахнет.

Барон довольно рассмеялся.

— Мы сильнее любой из Великих держав, и наш замысел грандиознее всего, что когда-либо рождалось в голове одного человека. Так чего вам тревожиться?

Маркус Тасслер кивнул, потёр руки и с каким-то восторженным жаром выпалил:

— Да, признаю, Габриэль Ортис…

Барон метнул на него грозный взгляд.

— Тише! Никогда не произносите этого имени — разве что шёпотом или наедине с самим собой.

— Хорошо, значит — наш Шеф. Я признаю: его гений, кажется, способен одолеть любое препятствие. Но, барон, этот гений ещё не подвергался настоящей проверке. По-моему, то, что сейчас только начинается…

— Послушайте, вы когда-нибудь перейдёте к делу?

— Я начинаю подозревать, что у нас появился противник.

— Противник? Вы с ума сошли? Если о нас никто не знает, откуда взяться противнику?

— Вы так думаете? А как вам эта телеграмма от нашего агента в Гётеборге?

— Что он сообщает?

— Что Леонард Грат, владелец Медного дома, вчера прибыл в Гётеборг и к нынешнему часу уже, вероятно, в Стокгольме.

Барон посерьёзнел, взял телеграмму и прочёл её от начала до конца.

— Вы ведь не думаете, что этот мальчишка окажется нашим противником? — сказал он.

— Нет. Но то, что он приезжает в Стокгольм одновременно с Жененом, указывает на заранее обдуманный план. Вы знаете, что значит для нас Медный дом. Никто не ожидал, что владелец вернётся, во всяком случае так внезапно. Как вы полагаете, барон, не мог ли кто-нибудь вызвать его, чтобы выжить нас из дома? Это было бы катастрофой, не правда ли?

Барон вернулся к столу и некоторое время стоял молча, размышляя.

— Медный дом… Этой новости я не ждал, — пробормотал он, потом обернулся и сказал: — Найдём выход. Сейчас главное — Женен. Вы распорядились, чтобы Леонарда Грата встретили?

— Да, разумеется. За ним уже следят. Первым делом надо будет просмотреть его бумаги.

— Верно. И постарайтесь раздобыть для меня его фотографию.

— Думаю, об этом уже позаботились.

— По всей вероятности, он поедет в Медный дом. Этого не избежать. Но, само собой, он не должен там ничего обнаружить.

— Это ясно, — ответил Тасслер. — Но если он всё-таки что-нибудь узнает?

— В таком случае ему незачем это пережить. С ним может случиться несчастье. Море рядом. Подробности предоставляю вам.

В эту минуту оба господина, словно по молчаливому согласию, отвели глаза друг от друга.

— Ещё что-нибудь? — спросил барон.

— Нет.

— Тогда вам лучше идти. Встретимся сегодня в четыре, на обычном месте. В отель больше не приходите: Растаков теперь в номере двадцать три.

Тасслер побледнел ещё сильнее и не стал дожидаться продолжения. Когда барон обернулся, его уже не было в комнате.

Барон Файерлинг глубоко затянулся сигарой. В огромном отеле стояла тишина; под раскалёнными маркизами воздух казался спёртым и мёртвым. В раскрытые окна доносился однообразный гул улицы, пропитанный тёплым запахом прогретого солнцем гранита и асфальта; его пересекал то нарастающий, то стихающий грохот трамваев — они останавливались, трогались, звенели. В это третье лето Великой войны куда реже слышались автомобильные гудки, стон и скрип тросов за закопчёнными стенами центрального депо. Барон слушал рассеянно, ещё с минуту думая о Тасслере.

«Трусливый народец, — с холодной насмешкой размышлял он. — Половина хлопочет о своих жалких идеалах, остальные думают только о том, как бы потолще набить банковский счёт, и все они воображают, будто Ортис — добродушный болван, чьи шекели послужат их честолюбию. Пусть барахтаются как знают; главное — мы можем ими пользоваться».

Он бросил сигару в пепельницу, и холодные, расчётливые глаза его блеснули.

«Добродушный болван? Почему бы и нет? Решить это ещё успеется — потом».

Он резко вышел из комнаты, затворил за собой дверь и поднялся этажом выше, где остановился на площадке. Направо тянулся коридор, устланный красной дорожкой, такой же, как тот, где находился его собственный номер; у самого поворота виднелась дверь с цифрой 23. Она, как и соседние двери, была закрыта, коридор пустовал. У лестницы имелась небольшая ниша: пальмы, три плетёных кресла и столик с газетами. В кресле ближе к перилам сидел господин и читал одну из газет.

Барон нахмурился: он предпочёл бы застать это место безлюдным. Впрочем, из номера 23 не доносилось ни звука, и, успокоенный мыслью о давно доказанном умении Растакова вести дела тихо и быстро, он невозмутимо опустился в одно из кресел и приготовился ждать. Он бросил быстрый взгляд на читавшего: человек средних лет, высокий, крепко сложенный, одетый с безукоризненной тщательностью; лицо его скрывала газета, видна была только гладкая макушка. Затем барон снова ушёл в свои мысли.

К собственному удивлению, он почувствовал лёгкое волнение: как ни старался, взгляд его всё возвращался к закрытой двери двадцать третьего номера. Тарращинский документ менял всё положение; обладать им значило прибавить себе силы, потерять — снова увязнуть в затруднениях, какие нередко рушат самый стройный замысел в последнюю минуту. Потерпеть неудачу теперь, когда всё готово и каждый день на счету! Немыслимо — иначе грозило куда большее бедствие. Уже поговаривали о мирных шагах — кто знает, быть может, этой же осенью… Барон чувствовал, как волнение растёт; ожидание начинало действовать на нервы. Чем объяснить задержку Растакова? Может быть, у Женена вовсе не оказалось бумаги. А между тем уже потеряно столько драгоценных месяцев… какое сегодня число?

Человек с газетой, сидевший напротив, поднял глаза поверх листа и сказал тихим, приятным голосом:

— Девятнадцатое июля тысяча девятьсот семнадцатого года.

Барон вздрогнул и на мгновение подумал, не произнёс ли он свою мысль вслух; затем сухо спросил:

— Вы обращаетесь ко мне, сударь?

— Да, — ответил тот всё так же любезно. — Я заметил, что вы стараетесь разобрать дату на моей газете, и позволил себе избавить вас от труда.

У говорившего было умное, гладко выбритое лицо с орлиными чертами и улыбчивые серые глаза; в них светилось острое, ничем не сдерживаемое любопытство. Сейчас они были устремлены на барона Файерлинга с выражением, на которое тот, как человек светский, постарался ответить равным хладнокровием.

— Не припомню, сударь, чтобы я просил у вас каких-либо сведений, — поспешно сказал он.

Незнакомец улыбнулся и медленно ответил:

— Совершенно верно. Но я с удовольствием готов простить вам это… отсутствие приглашения.

Барону почудилась в голосе или в лице соседа скрытая насмешка, однако придраться было не к чему. Сбитый с толку собственным положением, он густо покраснел и с досадой произнёс:

— Сударь, вы, кажется, отличаетесь и настойчивостью, и чрезмерным любопытством!

Через секунду он уже понял, что забылся; но незнакомец, по-видимому, не придал его словам никакого значения: чиркнул спичкой, закурил сигарету и снова углубился в газету, словно барон для него перестал существовать.

Самообладание Файерлинга начинало сдавать.

Глава вторая

— Наделал?

Глава одиннадцатая

М.