Ожерелье Корбинов — фрагмент

Глава первая

— Правда, если пришлось бы сбывать его скупщику краденого, — заметил Панч, — столько и близко не выручишь. А настоящий ювелир, если ожерелье украдено, сразу поймёт, откуда оно, и позвонит в полицию. Наверное, надо было бы распустить нитку и продавать жемчужины по одной-две. Да и это, пожалуй, было бы нелегко.

— Ты, надеюсь, сам не собираешься красть ожерелье? — осведомился я.

Он вежливо улыбнулся, принимая шутку, но задумчивости не потерял.

— Всё равно ужасная глупость — печатать это в газете.

— Что именно печатать?

— Что бабушка собирается подарить его Джуди к свадьбе. Вот, у меня вырезка. Я вырвал её из вторничной газеты. Подумал, пожалуй, лучше, чтобы она не валялась дома.

Он вытащил из кармана бриджей смятый клочок и обошёл стол, чтобы показать мне.

В эти дни все газеты отводили целые колонки предстоящей свадьбе Джудит Корбин. Возможно, и не без основания. Если новость — это то, что людям любопытно, то Корбины уже три поколения были новостью. Но статья, которую Панч вложил мне в руку, была написана в самой ненавистной мне манере: с видом осведомлённости, с намёками, с угождением низшей разновидности снобизма.

— Чёрт бы побрал американские газеты! — сказал я.

Панч тотчас резко меня оборвал.

— Они тут ни при чём, — заявил он. — Они лучше газет любой другой страны.

Его американизм, замечу, почти бешеный. Из-за того что в детстве его таскали по всей Европе, температура его патриотизма поднялась куда выше нормы — скажем, градусов до сорока. Это довольно странно вяжется с остальным его складом, потому что во всём прочем он неподкупный реалист.

— Моё замечание об американских газетах вычёркивается, — поспешно сказал я. — Я не собирался оскорблять нашу страну. Но согласен с тобой: упоминание об ожерелье неудачно. Разумеется, твоя мать…

Я хотел сказать: «лучше знает» — или что-нибудь в этом роде, лишь бы не прозвучало ни малейшего упрёка Виктории. Но Панч перебил меня.

— Не думаю, что это сказала мама. Она как-то странно относится к этому ожерелью.

Что ж, старые причины, по которым ожерелье могло быть для Виктории больным местом, существовали. Обсуждать их с её тринадцатилетним сыном мне не хотелось.

— Где оно? — спросил я. — В банке, полагаю?

— Нет. Оно здесь, в доме. Бабушка держит его в этом своём глупом старом сейфе. Разве можно придумать место хуже для вещи, которую кому-нибудь захочется украсть? Говорят, обычный сейф открыть совсем не трудно. Вот если бы бабушка отдала ожерелье мне и позволила спрятать его где-нибудь, оно было бы куда целее.

— Знаю, — согласился я, — в каждом детективном романе и почти в каждой пьесе непременно найдётся человек, который потрёт подушечки пальцев наждачной бумагой и откроет сейф быстрее, чем я вскрою банку сардин. Но так ли уж много на свете подобных специалистов и так ли уж мало сейфы вправе называться сейфами — этого я не знаю.

Его нисколько не задело, что я над ним посмеиваюсь.

— Всё равно, — сказал он, — попомните моё слово: пока это дело кончится, будет большая беда.

Надо признать, в этом случае Панч оказался хорошим пророком.

Наверное, лишне пояснять, откуда взялось его прозвище: сестру его назвали Джудит — Джуди, а при Джуди как не появиться Панчу. При крещении он получил имя Джон Бенедикт Корбин; так до него звали его отца и деда, оба к тому времени уже давно умерли. И, пожалуй, раз уж мне в некотором роде поручено изложить историю последующих дней и связанных с ними треволнений, стоит с самого начала говорить несколько подробнее. Все, по-видимому, сходятся на том, что я знаю об этом деле не меньше прочих, хотя — а может быть, именно потому что — сам был втянут в него весьма мало.

Мог бы оказаться втянут куда глубже: я единственный близкий сосед Корбинов. По первоначальному плану, на свадьбу Джудит — её собирались справлять по старинному, по-деревенски, — я должен был принять у себя холостую компанию: жениха, шафера и нескольких дружков. Кроме того, как старый друг семьи, я почти всё время провёл бы в Оуксе, от начала празднеств до конца. Но за несколько дней до того мой дом сильно пострадал от пожара: огонь изрядно разворотил и выжег его изнутри. А когда я вытаскивал вещи из горящего здания, со мной случилось серьёзное несчастье — во всяком случае, тогда я воспринимал это именно так: я сломал ногу.

При свете последующих событий я не так уж жалею, что те злосчастные дни пришлось провести в домике садовника, с ногой в гипсе. Были в этом, по крайней мере, свои выгоды. Никто, насколько мне известно, от начала до конца не заподозрил меня ни в соучастии, ни даже в преступной осведомлённости. Костыли, с которыми я управлялся до смешного неловко, тяжёлый гипс на ноге и железное алиби надёжно меня прикрывали. А поскольку Панч навещал меня каждый день, не думаю, чтобы я много потерял из общей суматохи.

Возможно, он, человек обязательный, считал себя у меня в долгу за то возбуждение, какое доставили ему мой пожар и моя сломанная нога. Он помогал хирургу накладывать гипс — это было ещё до приезда сиделки, — и с той поры относился к повреждённой конечности с интересом профессиональным, почти собственническим. Но я горжусь мыслью, что Панч ко мне расположен. Он даёт понять — весьма любезно со своей стороны, — что я не слишком часто впадаю в ту легковесность при обсуждении серьёзных предметов, какой неисправимо страдает большинство людей моего поколения. Я, в общем, ровесник его матери.

Викторию я знал всегда и ладил с ней достаточно хорошо, хотя никогда не входил в число её многочисленных поклонников. Быть может, именно многочисленность эта меня и отвращала. И после смерти её мужа я тоже не всегда одобрял её решения, особенно в том, что касалось воспитания детей. Но я первый признаю: трудностей у неё хватало.

Что ж, раз уж я и без того заставил Панча ждать так долго, пожалуй, расскажу всё с должного начала.

Отец первого Джона Корбина, Питер — кажется, его звали Питер, — появился в здешних краях примерно во времена войны Чёрного Ястреба. Предки его были мореплавателями — родом, кажется, из Ньюберипорта, — и нажили на этом состояние. Во всяком случае, у Питера за спиной были деньги, и он прибрал к рукам несколько тысяч акров лучшей земли в Иллинойсе — индейцев, полагаю, с неё согнал, — а первый свой дом выстроил из кирпичей, которые обжигал тут же, в имении.

Его сын, дед Панча, унаследовал всё целиком. Возможно, человек он был небесталанный, хотя, подозреваю, род уже начинал вырождаться. Как бы то ни было, самое важное в нём — женщина, на которой он женился.

Кто она была по положению в свете, понятия не имею. Но уж последние полвека это была фигура грозная. У неё было двое сыновей — вероятно, она нарожала бы и дюжину, не умри её муж так рано. Старшего, отца Панча, она держала в полной власти, а с младшим, Александром, рассорилась в пух и прах — она ссорилась со всяким, кого не могла подмять под себя, — так что тот сбежал, воевал в Испанскую войну, потом уехал на Филиппины и там остался.

Джон женился на Виктории Эшкрофт; умер он за два или три месяца до рождения Панча. Джуди, конечно, помнит его и память о нём хранит с нежностью. Может быть, потому она и не ладит как следует с матерью.

Годы ничуть не смягчили старуху. По завещанию мужа всё состояние оказалось в её руках, и она без жалости пользовалась им как дубинкой, заставляя всех подчиняться её воле. В общем, думаю, суждения её были довольно здравы — во всяком случае, в делах она никогда не давала повода к упрёку, — но с суждениями Виктории они не совпадали ни в чём. Трудно представить положение тяжелее, чем быть невесткой старой миссис Корбин.

Знаменитое ожерелье — хороший тому пример. Как украшение оно давно уже было старухе ни к чему. Много лет её скручивал артрит; с какого-нибудь рассветного часа и до девяти вечера она жила в кресле на колёсах. Виктория прежде часто надевала ожерелье. Жемчугу, полагаю, особенно старинному, надо бывать на человеке. Да и все вокруг считали, что вещь принадлежит ей.

Но между старухой и Викторией на этот счёт не было ни малейшей неясности. Свекровь ревниво следила за ожерельем; сама решала, когда его надевать и когда нет, и большую часть времени держала у себя. Викторию она никогда не любила, нередко открыто ей не доверяла, и нетрудно было поверить, что, решив отдать ожерелье Джуди, она прежде всего хотела окончательно лишить его Викторию.

С детьми Виктории удавалось куда чаще поступать по-своему. У неё были собственные деньги, хотя и далеко не столько, сколько требовалось для её планов насчёт детей; и пока ей удавалось держать их подальше от Оукса, достаточно далеко, чтобы подробности туда не просачивались, бабушкины указы мало что значили.

Но слишком далеко Виктория зайти не смела. Ни малейшего сомнения быть не могло: старуха в здравом уме и вправе составить завещание, а от этого завещания зависела судьба всего состояния Корбинов. Захоти она — могла бы на эти деньги основать духовную семинарию.

И, будто ей и без того было мало трудностей, последние три или четыре года Виктория не слишком ладила с Джуди. За несколько последних месяцев мы, её друзья, смутно поняли, что дело стало куда хуже и Джуди на время превратилась в открытую бунтовщицу. Виктория металась между необходимостью вернуть дочь к покорности и страхом, как бы хоть отзвук этой истории не дошёл до ушей миссис Корбин. Острая пора как-то миновала, и Джуди вернулась — странно присмиревшая и, во всяком случае с виду, сговорчивая.

Теперь, разумеется, всё складывалось превосходно. Не позже чем через неделю Джуди выходила замуж за человека, которого горячо одобряла не только её мать, но — дивное дело — и старая миссис Корбин.

Самого жениха старуха никогда не видела: на Восток она не ездила, а никто из клана Эпплбери никогда не перебирался через Аллеганы. Но это были те самые Эпплбери из Ист-Уэстона, штат Массачусетс: осторожные, основательные, богатые, но без неприличной роскоши. Как мы понимали, семейное состояние несколько пострадало из-за их лоялистских симпатий во время Войны за независимость. Можно было смело держать пари, что они продержатся не меньше Плимутской скалы. Во всяком случае, им, надо думать, было по силам справиться с Джуди. Старой миссис Корбин казалось: за девочку теперь можно не опасаться до конца её дней.

Возможно, Виктория думала так же, но я позволю себе усомниться. Во всяком случае — вероятно, на ближайшие четыре или пять лет. А если потом и разразится взрыв — не удивлюсь, если Виктория рассуждала именно так, — это будет уже не так страшно важно: старуха к тому времени почти наверняка отойдёт к праотцам.

Так или иначе — Nunc dimittis. Ведь Панч уж точно никаких хлопот не доставит. Он умел ужиться с кем угодно. Даже со своей бабушкой.

Я взглянул на него через стол. Он сидел в глубокой задумчивости, вероятно размышляя о месье Дюпене, Шерлоке Холмсе или о ком-нибудь из их более поздних преемников.

— Когда приедут твоя мать и Джуди? — спросил я.

— О, Джуди уже здесь, — сказал он. — Приехала вчера после полудня. Мать должна была приехать с ней, да не приехала. Думаю, сегодня будет. И лучше бы ей быть, потому что завтра съедется вся орава, а дом всё ещё в страшном виде. Декораторы, рабочие с гардинами — везде снуют. Бабушкина комната едва ли не единственная, где нет разгрома, да нас туда не пускают.

Я легко понимал, зачем понадобилось всё это обновление. Старый дом много лет не принимал гостей в таком количестве, какое ожидалось к этой свадьбе.

— Как Джуди? — спросил я.

— Ничего, — сказал он с некоторым сомнением.

— Здорова, я полагаю?

— Конечно, — сказал он.

Потом усмехнулся.

— Я нашёл новый способ забираться снаружи на дом — до самой крыши. Вчера полез, а она увидела, как я прохожу мимо её окна, вышла и тоже взобралась. И потом спустилась обратно. Для девчонки совсем неплохо, там в одном месте довольно ловко надо пройти. А после мы взяли мою новую винтовку и сбили жестянку со столба в ограде. Она стреляет не хуже меня. Не понимаю, зачем ей выходить замуж. По-моему, она и сама не понимает.

Брак был для Панча вещью до такой степени непостижимой — разве что как крайнее средство, когда все более занятные возможности жизни уже исчерпаны, — что последнее его замечание я не принял слишком всерьёз.

От дальнейшего разговора нас избавилось появление самой Джуди. Панч увидел её раньше меня.

— Привет! — воскликнул он. — Ты как сюда попала?

Она подошла и поцеловала меня, прежде чем ответить, и вовсе оставила бы его вопрос без внимания, если бы он не повторил его.

— На форде Трамбла, — сказала она. — По крайней мере надеюсь, что Трамбла. Он стоял во дворе, там, где тот всегда его оставляет.

— Ну, — сказал Панч, решительно поднимаясь, — раз ты здесь, я, пожалуй, вернусь.

— Вот она, братская любовь! — заметила она с усмешкой.

Панч объяснил — скорее мне, чем ей:

— В доме должен кто-то быть.

— Когда я уходила, там было не меньше двадцати человек, — заметила Джуди. — Флористы, обойщики… Бог знает кто ещё!

— Вот именно, — сказал Панч. — Слушай, я поеду назад на форде. А ты можешь добраться на моём велосипеде.

— Ну и нахальство!.. Ладно, поезжай.

Ко мне она повернулась только после того, как увидела, что он вышел из домика, и услышала, как форд, громыхая, покатил прочь.

Никак не верилось, что через три дня она выходит замуж. Она стояла без шляпы, растрёпанная, в измятом платьишке, и на вид ей нельзя было дать больше пятнадцати. Только что она препиралась с братом, как маленькая девчонка. Что она знала — что вообще могла понимать — о браке?

— Я приготовила вам столько приятных слов, — теперь она снова повернулась ко мне с забавной гримаской растерянности, — а Панч всё вышиб у меня из головы.

— Не беда. И не сердитесь на Панча. Он тревожится из-за знаменитого ожерелья.

— Да чёрт бы побрал это ожерелье! — вскрикнула она.

Она вполне могла бросить такое словцо между прочим, шутя или для пробы — посмотреть, не покоробит ли меня. Но сказано это было иначе. Слово попало по живому.

— В принципе желание вполне разумное, — сказал я. — Но почему именно сейчас?

— Вы видели эту дурацкую заметку в газете? Будто бабушка собирается подарить его мне на свадьбу? Маму это ещё как встряхнуло, когда она вчера прочла за завтраком.

— Значит, она не хотела, чтобы это печатали?

Джуди уставилась на меня.

— Хотела, чтобы печатали? Да она сама впервые об этом услышала. И… ну, кажется, она не знала, верить мне или нет, когда я сказала, что тоже ничего такого не слышала. Я сказала ей, что это, должно быть, просто газетная догадка. Она всегда считала, что бабушка должна отдать ожерелье ей. И, конечно, должна. Я сказала маме, что мне оно вовсе не нужно. Будь оно моим, я первым делом его продала бы. Господи! Подумать только: носить на шее или держать на туалетном столике вещь, которая стоит… сколько? Пятьдесят тысяч долларов?

— Скорее вдвое больше, полагаю, — сказал я.

Она передёрнула плечами.

— Вот. Я пыталась маму разубедить, но не смогла. Она ни за что не поверила, что это пустая выдумка, и всё ещё сомневается, правда ли я услышала об этом впервые.

— А что говорит об этом ваша бабушка?

— О, я её с приезда ещё не видела.

Мисс Дигби меня к ней не пускает.

— Вы ведь знали, правда?

Что она…

Глава вторая

Ещё бы!