Гром судного дня — фрагмент

Глава первая

О себе самом рассказывать почти нечего. До знакомства с Бранде моя жизнь была самой обыкновенной. Я был всего лишь деятельным, крепким англичанином по имени Артур Марсель. Я изучал медицину и был врачом во всём, кроме диплома. От диплома я отказался из-за неожиданного наследства: получив его, я решил обратить эти деньги на умножение собственных удовольствий. С этой целью я побывал во многих странах и успел познакомиться с большинством проторённых путей, по которым ездят путешественники. Теперь я возвращался в Англию после трёхлетнего отсутствия, проведённого в бесцельных скитаниях. Мне был тридцать один год, и главная моя черта в ту пору состояла в том, что я крепко держался за всякий предмет, меня заинтересовавший, покуда у меня не менялась охота. Странные повороты бесед Бранде забавляли меня во время плавания. Его необычайное замечание о Вселенной убедило меня, что надо ещё до прибытия в порт упрочить наше корабельное знакомство.

— Ваше объяснение, — сказал я, закуривая новую сигару и возвращаясь к вопросу, который совсем недавно пытался оставить в стороне, — не слишком ли оно туманно?

— Пока придётся удовольствоваться им, — рассеянно отвечал он.

Чтобы заставить его признать, что фраза эта была всего лишь необдуманным восклицанием, или, напротив, побудить его защищать её, я сказал:

— Оно не служит никакой разумной цели. Оно ничего не прибавляет к знанию. В таком виде оно не представляет ни научного, ни практического интереса.

Бранде пристально посмотрел на меня и затем серьёзно сказал:

— Научная ценность этого объяснения откроется вам, если вы вступите в основанное мной общество; а практический смысл очень скоро станет ясен — вступите вы в него или нет.

— Как же называется ваш клуб? — спросил я.

— Мы не называем его клубом. Мы называем его Обществом — Обществом «Cui Bono», — холодно ответил он.

— Название мне нравится, — сказал я. — Оно многозначительно. В нём можно усмотреть что угодно — или ничего.

— Позднее вы узнаете, что Общество означает нечто вполне определённое; и даже очень многое.

Эти слова он произнёс сухим, бесстрастным тоном; впоследствии я понял, что это был единственный знак неудовольствия, какой Бранде когда-либо позволял себе выказать. О высадке в Квинстауне он распорядился ещё утром, а теперь оставил меня и отправился разыскивать сестру, которую за всё плавание я почти не видел. Погода стояла бурная; она плохо переносила качку, и мне лишь изредка удавалось мельком увидеть смуглую красивую девушку, чьё общество странно меня притягивало, хотя мы тогда были едва знакомы. И в самом деле, чем ближе подходила разлука, тем острее я жалел, что сдал багаж до Ливерпуля: в нём были по большей части диковины и памятные вещицы из моих странствий, которыми я очень дорожил. Временем своим я мог не считаться, и мне было бы куда приятнее продолжать путь с обоими Бранде, куда бы они ни направлялись.

Когда мы подошли ко входу в гавань, на море стояла короткая крутая волна; поэтому «Маджестик» прошёл между фортами Карлайл и Камден и дальше, на рейд военных судов, где нас встретил портовый пароходик. К этому времени Бранде с сестрой были готовы сойти на берег; но почтовых мешков предстояло перегрузить множество, и в нашем распоряжении оставался ещё час. Некоторое время мы прохаживались по палубе, перекидываясь обычными дорожными фразами о плавании и уже доверительнее говоря о том, что намерены делать дальше. Почти стемнело, но всё-таки ещё можно было различить удивительно зелёные холмы, обступавшие гавань. После бурых равнин и нескончаемых прерий, среди которых я провёл многие месяцы, эта зелень лесов и холмов была для меня отрадой. Когда огни Квинстауна начали точками проступать в медленно сгущавшемся сумраке, мисс Бранде попросила меня показать ей дворец Ростеллан. С парохода его нельзя было разглядеть, но знакомая легенда сама пришла на память, и от неё разговор перешёл к ирландским преданиям — к их странной романтике и неизменной печали. Это её заинтересовало. Теперь, освободившись от томительной вялости морской болезни, девушка с каждой минутой становилась для меня всё обаятельнее. Всё, что она говорила, заслуживало внимания само по себе — помимо прелести самой её речи.

Сказать, что она была чрезвычайно хорошенька, значило бы не передать ни странной, почти неземной красоты её лица — в нём было не меньше ума, чем в лице её брата, — ни прелести её тонкой, безукоризненно вылепленной фигуры. В её тёмных глазах было участие, была сострадательность — неведомые мне прежде. Они будили во мне волнение, не похожее ни на что, что знала моя жизнь — счастливая, если говорить прямо, но до той поры целиком обращённая на себя. Лишь одна нота в её разговоре меня коробила. Она порою незаметно переходила к тем необычайным воззрениям на жизнь и смерть, которые, изложенные её странным братом, занимали меня, но из её уст причиняли мне боль. И всё же намерение вступить в Общество Бранда — намерение, вызванное его же причудливым замечанием, — теперь обрело твёрдые очертания. Я вступлю в это Общество. Это был лучший способ оставаться возле Натали Бранд.

Её брат вернулся к нам сообщить, что катер вот-вот отойдёт от борта. Он отлучился на полчаса. Я заметил его отсутствие лишь тогда, когда он сам о нём сказал. На прощанье, пожимая ему руку, я сказал:

— Я думал о вашем Обществе. Я намерен вступить в него.

— Очень рад, — ответил он. — Вы найдёте там новое впечатление, совсем в стороне от привычной колеи, которую вы так хорошо знаете.

В его голосе прозвучал оттенок почти добродушного презрения; тогда я его не уловил. Я весело ответил, зная, что на шутку он не обидится:

— Не сомневаюсь. Если все его члены так же помешаны, как вы, то это будет самый занимательный опыт за стенами Бедлама, какого только может пожелать человек.

Первый намёк на эту занимательность я получил очень скоро.

Когда мисс Бранд шла к трапу, свет лампы упал прямо на её цыганское лицо. Иссиня-чёрные волосы, тёмные глаза и тёмно-красная роза на шляпке показались мне изящным сочетанием созвучных красок. И в тот миг у меня с необычайной ясностью мелькнула мысль, какой бы пустяковой она ни показалась здесь, записанная холодными словами: «Царица женщин — и царица цветов». Не совсем так, конечно, она прозвучала во мне, но лучше я передать не умею. Тончайшие движения мысли плохо переносят дневной свет слов.

Бранд задержал её и шепнул ей. Затем она снова повернула ко мне своё прелестное лицо, теперь чуть порозовевшее.

Глава вторая

— О, спасибо вам за такую милую мысль, — сказала она с приятной улыбкой. — Вы чересчур льстите. «Царица цветов» — это, пожалуй, правда, но «царица женщин»! О нет!

Она изящным движением отклонила похвалу и пошла вниз по сходням.

Когда катер исчез во тьме, в воздухе мелькнул крошечный лоскуток кружева, и я смутно понял, что она думает обо мне. Но как она с такой точностью прочла мою мысль, я сказать не мог.

Это знание мне суждено было приобрести.

ГЛАВА II

СТРАННЫЙ ОПЫТ

Вскоре после приезда в Лондон я зашёл к Бранду по адресу на Брук-стрит, который он мне дал. Он принял меня с той любезной обходительностью, какую человек света надевает без труда, а его извинение, что он не может провести вечер со мной у себя дома, было образцом светского тона. Препятствие, однако, было почти непреодолимым. В этот вечер у его Общества назначено было собрание, и присутствие Бранда считалось необходимым.

— Почему бы вам самому не пойти? — сказал он. — У нас сегодня, как бы это назвать, вечер гостей. То есть посетителей, если они друзья членов Общества, допускают; и так как посторонним такая привилегия может больше не представиться, вам следовало бы прийти, прежде чем окончательно решать, вступать ли к нам. Мне сейчас пора, но Натали, — он не сказал «мисс Бранд», — займёт вас и приведёт в зал. Это совсем близко, на Гановер-сквер.

— Я буду очень рад проводить мисс Бранд в зал, — ответил я, изменив фразу, чтобы поправить слишком покровительственный оборот Бранда.

— То же самое, только иными словами, не правда ли? Если вам так больше нравится, пусть будет так.

Его невозмутимость ничуть не поколебалась.

Тут в комнату вошла мисс Бранд. Её брат, снова извинившись одним словом, оставил нас, и вскоре я увидел, как он перешёл улицу и окликнул проезжавший кэб.

— Не вините его за то, что он убежал, — сказала мисс Бранд. — У него много забот, и Общество почти целиком держится на нём.

Я пробормотал, что ничуть его не виню, и, право, это было сущей правдой. Бранд ничем не мог бы угодить мне больше, чем тем, что избавил нас от своего общества.

Мисс Бранд заварила чай; я делал вид, что он мне по вкусу, надеясь её порадовать. За чаем мы разговаривали скорее как давние, испытанные друзья, чем как люди, знакомые всего десять дней. Лишь раз-другой была задета та таинственная струна, которая нарушала очарование её беседы. Заметив моё смятение, она тотчас переводила разговор на другое. Я говорю «смятение», ибо более мягкое слово не передало бы того чувства, какое возникало во мне всякий раз, когда она невольно сбивалась на псевдоучёный вздор, которым так любил щеголять её брат. Во всяком случае, мне это казалось вздором. Тогда я никак не мог предвидеть, что положения, представлявшиеся лишь умозрительными нелепостями, однажды обернутся — как это и случилось — страшной явью. В вопросах, входящих в обычный круг знаний, моя хозяйка обнаруживала такую полноту знания и такую свободу владения предметом, что я слушал её с увлечённым вниманием, пока ей угодно было продолжать. Слышать, как девушка, прекрасная, словно живописный шедевр, и одетая как придворная красавица, рассуждает с учёностью и слогом седого философа, — это было удовольствие новое и восхитительное. Но и оно было лишь одним из множества неожиданных сочетаний в её сложной натуре. Я ещё только проходил первую ступень своего послушничества.

Час отправляться на собрание настал куда раньше, чем мне хотелось. Мы решили идти пешком: вечер был погожий и нежаркий, а идти всего минут десять. На перекрёстке нам встретилась толпа, необычайно большая для этих мест. Мисс Бранд снова меня изумила. Она смотрела, как толпа кипит и роится, проходя мимо нас. Её тёмные глаза провожали людей странным, изумлённым и сострадательным взглядом, смысла которого я не понимал. Лицо её, прекрасное при всяком выражении, теперь было совершенно преображено, будто просветлено блаженством. Бранд не раз заводил со мной речь о месмеризме, ясновидении и тому подобных предметах, и мне пришло в голову, что он пользовался сестрой как медиумом, как ясновидящей. Стало быть, её мозг не подчинялся обычному контролю. Я тотчас решил при первой же возможности сказать ему, что, если он не желает нанести девушке непоправимый вред, ему придётся умерить своё гипнотическое воздействие.

— Зрелище, право, волнующее, — сказал я мисс Бранд так резко, что она вздрогнула. Я хотел её встряхнуть, но добился меньшего, чем желал.

— Это очень страшное зрелище, — ответила она.

— О, тут нет никакой опасности, — поспешно сказал я и взял её под руку.

Опасность! Да я вовсе не об опасности думал.

Так как она не отняла руки, я не стал нарушать наступившего молчания, пока в сплошной веренице экипажей не открылся проход и мы не перешли улицу. Тогда я спросил:

— Позвольте узнать, о чём вы сейчас думали, мисс Бранд?

— О людях — об их жизни, об их труде, об их нужде!

— Уверяю вас, многие из них вполне счастливы, — возразил я. — Вы смотрите на всё слишком мрачно, почти болезненно. Нужда вовсе не общее правило. Я уверен, большинство счастливо.

— Что это меняет? — сказала девушка со вздохом. — К чему всё это — в чём смысл всего? Их счастье! Куи боно — кому от него польза?

Мы пошли дальше молча, а я всё обдумывал её слова. Никакого вывода я из них не сделал, кроме одного: чем больше мне нравилась сама девушка, тем сильнее раздражали меня эти непонятные уклонения её мысли. Чтобы отвести в сторону и её мысли, и свои, я вдруг спросил:

— Скажите, вы состоите в Обществе «Куи боно»?

— Я? О нет. Женщин туда не принимают — пока.

— Рад это слышать, — сказал я вполне искренне, — и надеюсь, это правило останется в силе.

Она удивлённо взглянула на меня.

— Почему это вас задевает? Вы ведь сами вступаете.

— Это другое дело. Я не одобряю, когда дамы впутываются в такие странные и, пожалуй, сомнительные общества.

Моё замечание её позабавило. В глазах у неё заиграла безыскусная весёлость. Такая перемена в её тоне была мне очень приятна.

— Этого можно было ожидать. — К моему большому удовольствию, она теперь смотрела почти лукаво. — Герберт говорил мне, что вы немного...

— Немного что?

— Ну, немного... вы не обидитесь? Вот и хорошо. Он сказал: немного... средневековы.

Это несколько умерило моё восхищение её чувством юмора; я хранил молчание, как мне казалось, полное достоинства, но она, к несчастью, приняла его за обыкновенную угрюмость. Так мы и дошли до помещения Общества.

Зал был полон народу; и собравшиеся, несмотря на до крайности новомодные костюмы молодых женщин, которые лучше всего описать так: от обыкновенного мужского платья они мало чем отличались, — в обмене обычными любезностями не отступали от принятых правил. Однако стоило кому-нибудь из членов Общества оказаться среди гостей, как разговор скоро сворачивал в иное русло. Тайнами науки, которые я привык считать неподдающимися разгадке, здесь перебрасывались, словно простейшими школьными сведениями. О нелепости индивидуальности и о субъективности чувств говорили с равной настойчивостью, ничуть не замечая парадокса, который мне казался разительным. Сочлены были альтруистами ради самого альтруизма, а вовсе не ради тех, кому их альтруизм должен был бы послужить. Пантеистами они не были: они не видели ни всеобщего блага, ни Бога, а скорее зло во всём — себя самих не исключая. Но говорили они блестяще; и, если делать скидку на взгляды, от которых коробило, в их речах было нечто от того неуловимого обаяния, что неизменно сопутствовало Бранду. Мои размышления об этой общности интересов прервал сам Бранд. После краткого приветствия он сказал:

— Позвольте показать вам наш великий опыт — вершину научных достижений за всю историю человечества. Сам по себе он невелик, но он пролагает путь многим чудесам.

Он подвёл меня к металлической подставке, на которой стоял небольшой прибор из какого-то белого металла. К разным его частям было подведено множество проводов; провода уходили в боковую стену здания.

С виду это чудо микрологии — по крайней мере окуляром и верхней частью — походило на обыкновенный микроскоп, но его увеличительная сила казалась мне невероятной. Оно увеличивало рассматриваемый предмет во много тысяч раз больше, чем самый мощный микроскоп на свете.

Я заглянул в верхнюю линзу и увидел маленький шар, висевший посреди крошечной камеры, залитой тихим голубым светом — а может быть, наполненной прозрачным веществом.

Вокруг шара вращались четыре другие сферы: одни описывали почти правильные круги, другие — эллипсы, третьи — параболы.

Пока я смотрел, Бранде коснулся клавиши, и малые шарики понеслись вокруг своего центрального тела быстрее, всё шире размахивая в своём беге.

— Теперь смотрите! — воскликнул Бранде.

— Что это?