Опасная игра — фрагмент

Глава первая

Коренастый англичанин, улыбчивый и беспечный на вид, был одним из самых популярных английских романистов; его имя знали во всех странах света. Звали его Чарльз Сетон Дарвилл. В каждой книжной лавке и на каждом лотке пяти материков продавались его книги: их переводили на множество языков, даже на арабский и китайский. Чтобы местный колорит в романах был безошибочно верен, он без конца скитался по Европе из края в край, знакомился с самыми разными людьми и попадал в приключения в самых необычных закоулках Континента.

Британский премьер-министр однажды сказал о нём, что он знает преступный мир Европы лучше всякого ныне живущего англичанина. И в самом деле, Сетон Дарвилл умел с пользой распорядиться своим исключительным знанием людей и обстоятельств: об этом свидетельствовали и неизменное напряжение его книг, и описания мест и людей. Потому-то книги его расходились сотнями тысяч экземпляров и приносили ему весьма значительный доход.

И всё же он был человеком глубоко одиноким. Весёлый, добродушный до слабости, беспечный скиталец, разъезжавший туда и сюда почти без единой заботы, он обладал одной странной чертой, о которой друзья не подозревали; у его жизни была и другая сторона — более серьёзная, более напряжённая, — но он никому её не открывал. Публика видела в нём известного, преуспевающего романиста; поэтому в лондонском свете ему всегда были рады, а хозяйки наперебой добивались, чтобы он пожаловал к ним на обед или на бал.

Из-за этого страшного одиночества в самой светской круговерти он много лет назад удочерил Рене — маленькую девочку, оставшуюся одну, без гроша. На неё этот сильный, своенравный человек расточал всю свою нежность и баловал её, как баловал бы собственную дочь. Но теперь она — неблагодарная, быть может, ко всему, что он для неё сделал, — вышла замуж и снова оставила его наедине с тем страшным одиночеством, о котором его друзья не догадывались.

В таком расположении духа он тем утром убивал время беседой с миниатюрной миссис Кейборн, уже одетой для выхода и ожидавшей мужа. Накануне вечером в Казино был бал, и они его обсуждали. С того места, где они стояли, сквозь высокие окна открывался широкий вид на гавань и лазурное море, искрившееся в утреннем солнце. Среди островов Адриатики Корфу — самый живописный и прекрасный: тихий, великолепный, весь в буйном цветении, настоящий рай для тех, кто ищет солнца и покоя.

Дарвилл всегда вставал рано. Едва над морем зарумянилась заря, он уже сидел у себя в комнате за работой: писал новый роман, за который обязался взяться ещё пять лет назад. У модного романиста всегда избыток договоров с нетерпеливыми издателями: те наперебой повышают авторский процент и раздают заказы на годы вперёд. Действие будущей книги происходило в Италии, но писать её он решил в этом омытом морем раю, подальше от суеты современной жизни и от друзей, умеющих отвлекать.

Через несколько минут к ним присоединился довольно высокий, худощавый человек с узким лицом, маленькими тёмными усиками, глазами-бусинками и чертами несомненно чужеземными. Это был Джордж Каборн, муж Джоан. Хотя имя он носил английское, южанин в нём угадывался сразу; объяснялось это тем, что его дед, английский коммерсант, некогда осел в Афинах.

— А, Дарвилл! — весело воскликнул он. — Вы сегодня рано на ногах!

— Да, — рассмеялся романист. — Лёг в четыре, встал в шесть. С тех пор работаю.

— Мы собираемся пройтись. Пойдёте с нами?

Дарвилл принял приглашение, и все трое около часа гуляли по дороге вдоль моря, где в дивном изобилии росли пальмы, алоэ, апельсиновые деревья, дикая герань и прочие цветы, распустившиеся во всю силу, хотя стояла зима.

После завтрака романист, по своему обыкновению, поднялся к себе с английской газетой пятидневной давности и, опустившись в глубокое кресло, закурил. Но читать не стал: откинулся назад и смотрел на синее море, занятый своими мыслями.

Джоан Каборн его озадачивала. Он познакомился с нею прошлой зимой, в швейцарском Венгене, во время зимнего сезона. Её чужеземного мужа, которого до этой зимы не встречал, Дарвилл в то же время откровенно презирал. Англо-грек, казалось, пренебрегал женой ради полной, крикливо одетой вдовы по имени мадам Тексардис; оттого Дарвилл и Джоан Каборн часто оказывались вместе и нередко уходили гулять одни.

Дарвилл, вечный странник, знал немало приключений с женщинами. Он принадлежал к тому типу мужчин, который им нравился; и всё же настоящей привязанности он никогда не испытывал. Он, так часто писавший о Любви, над нею посмеивался и в глубине души заключал: раз он сам ни разу не обнаруживал у себя её признаков, значит, такой болезни попросту нет. Как-то в клубе «Сэвидж» он заявил, что Любовь — не более чем бацилла похоти.

В тот день, всматриваясь в собственное сердце и разбирая свои чувства, он увидел перед собой картины прошлого: хорошенькую молодую светскую женщину в Лондоне, свою подругу ещё со школьных её лет. Теперь она вышла за богатого пэра и стала одной из первых фигур в замкнутом, слегка дерзком кругу. С её замужеством, случившимся год назад, кончилась их многолетняя близкая дружба; вот где крылась причина его тяжкого одиночества, вот отчего он метался с места на место, ни к чему и ни к кому не привязываясь.

Из задумчивости его вывел мальчик-посыльный: он принёс письма, прибывшие дневным почтовым пароходом с материка, из Бриндизи. Все они лежали в одном большом заказном конверте: их переслал лондонский секретарь. Увидев толщину пакета, он вздохнул. Доверенный секретарь уже разобрал всё, что мог, а остальное отправил ему на личное рассмотрение.

Вытаскивая письма, он нашёл обычный ворох, какой ежедневно получает всякий известный романист: приглашения, жалостные просьбы о помощи, учтивые просьбы об автографе, льстивые послания от незнакомых читателей, пачки газетных вырезок, просьбы прислать книги с подписью для благотворительных базаров и пространные излияния чудаков всех сортов и обоего пола. Он одно за другим просматривал их и бросал на пол у своего кресла.

Вдруг ему попалось письмо, ещё не вскрытое. На конверте, адресованном в его лондонский клуб, стоял необычайно смелый женский почерк. Он нетерпеливо разорвал конверт и прочёл письмо. Подпись была: «Эдрис Темперли». Начиналось оно словами: «Дорогой мистер Дарвилл». Она писала, что, по обыкновению, уезжает из Лондона в Швейцарию на зимний спорт, надеется, что они, как прежде, встретятся в отеле «Палас» в Венгене, и что всем им будет так же хорошо, как в прошлом сезоне; она надеялась также, что миссис Кэборн снова будет там.

Он прочёл письмо дважды, потом медленно разорвал его. После этого несколько минут сидел бледный и неподвижный.

— Нет, — пробормотал он. — Да, Швейцарию я люблю, но в Венген снова ехать не могу. Если бы её там не было, я бы поехал. Но к чему? Мне будет только больно — слишком больно. Отвечать не стану. Так лучше.

Он поднялся и зашагал по комнате; лицо его застыло, стало суровым, глаза потемнели от печали, сжатые кулаки дрожали. Это письмо, пришедшее в самую неподходящую минуту, вернуло ему короткий, но сладостный роман годичной давности — среди альпийских снегов, лыжных прогулок и катаний на санях, звонкого молодого смеха и радости жизни. Но все мысли о весёлой, красивой англичанке-спортсменке с тёмными коротко остриженными волосами он хотел вырвать из своей жизни. Он и вправду старался не вспоминать её — до этого письма, которое снова оживило милую маленькую повесть минувшей зимы и её внезапный конец: однажды она призналась ему, что была помолвлена, но помолвку расторгли; прежний её жених через несколько недель возвращался в Лондон, и всё говорило за то, что они могут примириться.

Её слова сильно ударили по нему, но он ничем себя не выдал, а неделю спустя уехал из Венгена, решив больше о ней не думать. Однако письмо разом подняло в нём все воспоминания и все желания. Он вспомнил, как она была независима — и в то же время как мила; как открыта и пряма, какой и должна быть девушка, выросшая на свежем воздухе; и как вдруг оказалось, что их мысли и стремления во всём совпадают.

— Безумие! Чистое безумие! — пробормотал он, стоя у окна и глядя на мерцающее море. — Нет. Поехать в Венген в этом году — значит принести несчастье нам обоим. Она, без сомнения, счастлива. Зачем же мне вмешиваться и пытаться добиться невозможного? Любовь! Пф… Я дурак! Да и нет никакой любви. Бедная маленькая Рене… она оставила меня… вышла замуж, и теперь я забыт! — добавил он, подавляя всхлип.

Слёзы выступили у него на глазах. Он стоял там — человек, известный всему свету, — и втайне носил в себе тяжёлую печаль. На людях он весело смеялся, держался с бесшабашной лёгкостью, встречал мир мужественно и с неизменным добродушием.

Добрых десять минут он простоял неподвижно, сдвинув брови, с серьёзным лицом, всё ещё сжимая кулаки, раздираемый тем, что в нём поднялось. Потом собрал письма, бросил их в кожаный портфель, надёжно запер его, взял лёгкое пальто, велел подать автомобиль и поехал прокатиться через прекрасный остров к противоположному берегу, где на горизонте лежала серая, скалистая линия дикой Албании.

Он остановился у маленькой сельской винной лавки, выпил два стакана превосходного красного вина, которое делали на острове, а позднее, в великолепном золоте заката, вернулся в город.

В тот вечер, войдя в большой ресторанный зал отеля, он заметил, что миссис Каборн сидит одна. Она подозвала его и сказала:

— Садитесь сюда, мистер Дарвилл, прошу вас. Мой муж уехал в Италию. Днём он получил срочную телеграмму и едва успел на почтовый пароход.

— Уехал? — воскликнул Дарвилл с таким явным изумлением, что скрыть его не смог. В голосе его прозвучало даже нечто похожее на тревогу.

— Да, — ответила она, взглянув на него снизу вверх с довольно странным выражением. — Вы очень огорчены? — спросила она тихо, почти умоляюще.

— Разумеется, нет, — рассмеялся он, тотчас овладев собой. — И долго вам предстоит быть одной? — спросил он с улыбкой, садясь на место её мужа за маленьким столиком на двоих.

— О, думаю, недели две. Он сам предложил мне остаться: ему по делам придётся ехать в Милан и Цюрих, а здесь, как он сказал, мне будет удобнее, чем всё время мотаться с ним, как ему порой приходится.

— Значит, он должен вернуться в среду через неделю, а? — заметил Дарвилл, когда официант поставил перед ним суп. Писатель отодвинул в сторону большую вазу с мимозой, чтобы ничто не мешало ему видеть её. На ней было платье без рукавов из тёмно-пурпурного бархата, на четырёх узких бретелях; оно ещё резче оттеняло белизну её кожи. Единственным украшением служила длинная нить дорогого жемчуга на шее.

Едва принявшись за суп, он уже решил, что она привлекательна, а возможность, так неожиданно открывшаяся перед ними, целых две недели почти не расставаться была именно тем, чего он желал.

Разговор их вскоре перешёл на зимний спорт и путешествия. Она рассказала, что муж её очень часто ездит по делам через всю Европу то в одну столицу, то в другую. Дарвилл понял, что Каборн вывозит за границу греческие товары; главная контора у него в Афинах, отделение — в Салониках, а торгует он главным образом с Францией и Англией. О себе она тоже успела поведать немало: путешествия она любила, бывала в Америке и Канаде, в Испании и Египте. Когда муж вернётся, они собираются сесть на пароход до Триеста и провести несколько недель в Вене — просто для удовольствия.

Позднее, когда они сидели в гостиной за кофе, Дарвилл, не выказывая излишнего любопытства, узнал от неё кое-какие подробности о поездках мистера Каборна. Эти сведения его озадачили — особенно то, что касалось поспешного отъезда с острова.

— Как вы думаете, нынешние поездки вашего мужа приведут его в Англию? — спросил немного погодя Дарвилл, выпуская дым сигареты.

— Нет, — решительно ответила она. — В Англию он наверняка не поедет, иначе взял бы меня с собой.

Такая уверенность в её голосе разбудила в нём любопытство.

— Уехал он, во всяком случае, очень внезапно. Жаль, что мне не удалось пожелать ему счастливого пути, — заметил он.

— Правда? — спросила она, и в глазах её снова мелькнул тот странный, непроницаемый взгляд.

— Разумеется, — засмеялся он. — Когда он получил телеграмму?

— В три часа. Пароход отходил в четыре.

Дарвилл несколько минут молчал, потом заговорил о другом и предложил наутро прокатиться вместе на автомобиле — после того как он закончит свою обычную утреннюю работу, занимавшую его ежедневно с шести до одиннадцати, с перерывом на кофе с завтраком, который ему приносили в номер.

В половине двенадцатого она погасила сигарету, допила ликёр и, весело пожелав ему доброй ночи, ушла.

Едва она скрылась в лифте, он подошёл к конторке консьержа и доверительно спросил, в котором часу пришла телеграмма для мистера Каборна.

— Сегодня телеграмм не было, мсье, — ответил человек с перекрещенными ключами на лацканах сюртука с чёрным бархатным воротником; говорил он с итальянским выговором. — Я дежурю с полудня, и все телеграммы приносят сюда, ко мне. Все поступившие я записываю в эту книгу. — Он указал на длинную узкую тетрадь, раскрытую на столе. — Вот имена всех постояльцев, получивших сегодня телеграммы. Имени мсье Каборна здесь нет.

— Благодарю вас, — сказал романист. — О моём вопросе можно не упоминать.

И он поднялся к себе; на его круглом добродушном лице играла довольная усмешка.

— Так я и думал! — пробормотал он, очутившись в номере. — Значит, я всё-таки не ошибся! Ловкая парочка — чрезвычайно ловкая! Игра становится по-настоящему занятной. Джоан — очень умная маленькая женщина!

Обычная рассеянная леность Сетона Дарвилла мгновенно сменилась деловой живостью.

Он сел за письменный стол и составил странную телеграмму. Адресовал её в Лондон, на условный адрес, а в тексте привёл нечто похожее на биржевые котировки.

Глава вторая

Для постороннего глаза это была всего лишь деловая телеграмма, и в главной телеграфной конторе, куда он отправился пешком при ярком лунном свете, её приняли именно как деловую. Но Дарвилл знал: по лондонскому адресу она вызовет немалое волнение, и не пройдёт часа, как щупальца огромной, похожей на спрута организации раскинутся по всей Европе, — зоркие глаза и чуткие уши будут настороже и ночью, и днём.

В Сетоне Дарвилле уживались две совершенно разные личности. Одна — известный, преуспевающий, непредсказуемый романист с подлинно артистической натурой; одинокий человек, который искал развлечений в ночных кафе и клубах лишь потому, что всё равно не мог заснуть до рассвета. Другая сторона его сложной природы была куда жёстче: проницательный, холодный, неумолимый человек — умный, расчётливый, хитрый, дальновидный, порою почти бесчеловечный и неразборчивый в средствах. Эту свою вторую натуру он показывал редко, если вообще показывал. Только когда в нём закипала злость, тёмная половина его двойственного характера выступала наружу. В остальное время он умел прятать её под спокойной, невозмутимой, богемной оболочкой.

Возвращаясь по набережной, где озарённые луной волны лениво лизали берег среди поистине сказочной картины, он стиснул зубы. За эти полчаса его подозрения насчёт маленькой миссис Каборн подтвердились: он понял, что она солгала ему о муже.

Глава шестая

— О…