Первый из англичан — фрагмент

Глава первая

— Ещё как будет. Трусливые гребцы там, внизу, хлопот мне не доставят. Вы знаете, испанскую тарабарщину я выучил на Эспаньоле и говорю на ней так бойко, что почти сам себя за это презираю. Я сойду за испанского офицера под именем, которым уже пользовался в прежние мои приезды в Антверпен: капитан Гвидо Амати. Я выдам себя за спасителя той дамы из лодки у нашего борта, — если всё выйдет так, как я рассчитываю. Пошлите катер к ближайшей дамбе вниз по реке, ниже форта Лилло; пусть завтра к полудню ждёт меня там.

— Вы несёте голову на ладони. Нет, хуже: вы сами её с плеч бросаете, — с тревогой возражает первый помощник.

— И то и другое я сделал бы ради моей славной королевы Бесс, чью руку поцеловал перед отплытием из Англии, — шепчет молодой человек. — А теперь я повидаю мою пленницу.

Схватившись за канат, он перелетает через низкий борт и миг спустя уже стоит среди своих людей, всё ещё держащих караул на испанской прогулочной галере. И в ту же секунду Гай Честер слышит самый нежный, самый сладкий, самый лукаво-притягательный голос, какой только касался его слуха с той поры, как он вообще стал различать человеческую речь — мужскую или женскую.

ГЛАВА II

ДАМА С БАРКИ

Ни один голос ещё не волновал Гая Честера так, как этот, хотя в почти непроницаемой ночной тьме его чарам не помогают ни стройный стан, ни пленительное лицо, ни блеск глаз. Чарует один лишь голос. Он говорит:

— Сеньор, вы офицер? Эти буйные люди вам повинуются?

Та, что заговорила, поднялась от шума, с каким Честер прыгнул в лодку. Быть может, даже в темноте дама заметила, как его встретили люди — почтительным приветствием. Говорит она по-испански, чисто и изысканно; это безупречный испанский язык кастильцев.

— Повинуются, сеньорита, — отвечает Гай на том же языке, хотя рядом с её текучей речью его выговор и слова кажутся почти варварскими.

Звук испанской речи, по-видимому, успокаивает даму. Она выходит из-под навеса, украшающего и защищающего корму лодки, становится перед Честером и голосом, в котором просьба смешана с повелением, спрашивает:

— Скажите, кто вы?

— Капитан сицилийского полка Ромеро. Родился я не в Испании, как вы, верно, слышите по моему говору, — отвечает молодой англичанин и добавляет: — Я родом с Эспаньолы.

— Ах! Офицер испанской службы! — радостно восклицает дама. — Значит, ваш корабль испанский?

— Разумеется, — отвечает англичанин; уж решившись обманывать, он делает это широко, не отмеряя по щепотке.

— Тогда, сеньор капитан, — говорит дама, и голос её вдруг становится поразительно уверенным, повелительным, — вы немедленно проводите меня в Антверпен и будете охранять в пути.

Через миг она прибавляет:

— И надеюсь, вы как можно скорее накажете этих жалких голландских душегубов, этих наглых морских гёзов. Они убили капитана и солдат моей барки, они утопили бедного секретаря маркиза де Четона, Кьяпина Вителли.

При имени Вителли Честер невольно вздрагивает.

— Непременно, сеньорита, — тотчас отвечает он. — Каждого из этих мерзавцев вздёрнут на рее, едва ваша барка скроется из виду.

— Но вы должны ехать со мной. Я приказала!

— Ваши слова для меня закон, — любезно говорит Гай, с трудом удерживая улыбку: уж слишком странную власть присваивала себе его прекрасная пленница. — Капитан судна займётся карой разбойников после нашего отъезда.

— Вы скоро будете готовы сопровождать меня.

Голос, долетавший к нему из темноты, принадлежал женщине, привыкшей повелевать, и всё же был дивно мягок и привлекателен.

— Через пятнадцать минут, — отвечает Честер с военной быстротой и затем, не без галантности, продолжает: — Не позволите ли прислать вам с судна ужин? Ночь очень холодна.

— Нет, я хорошо укутана. Мои служанки разотрут мне руки, а в рундуке барки у нас есть превосходное испанское вино и кое-какая еда. Только поспешите, иначе мы не будем в Антверпене до утра.

— Я вернусь как можно скорее.

С этими словами Гай легко выскакивает из лодки и взбирается через борт на своё судно.

Затем он торопливо отводит в сторону первого помощника, который перегнулся через борт, прислушиваясь к этому разговору, и говорит:

— Всё вышло, как я хотел. К тому же я узнал кое-что ещё. Этот мертвец в каюте — его вы как можно скорее выбросите за борт — был секретарём проклятого Кьяпина Вителли!

— Негодяя, который помогает Альбе в замыслах против жизни нашей государыня! — вставляет Далтон.

— Да. Поэтому мне вдвойне необходимо попасть в Антверпен. Быть может, я даже задержусь там на несколько дней. Держите судно на ходу возле дамбы ниже форта Лилло, как я приказал.

— Вы идёте на отчаянный риск, — с явным несогласием пробормотал его подчинённый.

— Но риск этот я обязан принять. Если со мной что-нибудь случится, если я… если я не вернусь, скажите моей королеве: это было ради неё. Возвращайтесь с судном в Англию, Далтон, и передайте нашей государыне такие слова: «Берегитесь испанского яда и испанского кинжала пуще прежнего. Это последнее предостережение, какое вы услышите от вашего преданного слуги Гая Стэнхоупа Честера».

С этими словами молодой капитан входит в каюту; а когда через десять минут дверь снова отворяется, в тусклом свете перед людьми является уже совсем другой человек.

Нет больше обветренного моряка в просмолённой робе и зюйдвестке: перед ними весёлый, беспечный молодой щёголь, каких видали среди придворных дам Хэмптона или на теннисных дворах Виндзора и Вестминстера.

На его юной голове — светло-голубая бархатная шапочка, увенчанная двумя длинными белыми перьями, скреплёнными алмазной пряжкой; вокруг шеи — широкий испанский воротник из венецианских кружев; бархатный камзол прорезан серебром и атласом; чулки и короткие пышные штаны — из тончайшего французского шёлка; высокие испанские сапоги — из мягкого бронзового сафьяна. В этом блестящем наряде, с синими сверкающими глазами, смеющимися губами и кудрявыми волосами, Гай Стэнхоуп Честер выглядит не менее удалым красавцем, чем сам Дадли, граф Лестер, когда он пленял английскую королеву и её фрейлин.

Пожалуй, даже более: в лице его есть честность, а в улыбке — неподдельность, хоть сейчас, выйдя из каюты, он держится сосредоточенно и твёрдо. Он внимательно проверяет затравку у двух длинных пистолетов, засунутых за пояс, затем опускает руку за пазуху, убеждаясь, что длинный острый кинжал на месте, и кладёт ладонь на эфес, чтобы верная толедская шпага, пригодная и для укола, и для удара, была в точности под рукой. Ибо в этой вылазке в великий нидерландский город, стиснутый Альбой в железной хватке, для него ставкой служат не только удача или неудача, но жизнь и смерть. С разумной осторожностью Гай придал себе вид католика и испанского кавалера: медаль гёзов он снял, а вместо неё надел, весьма заметно, чётки из золотых бусин и украшенный крест.

Переодеваясь, он вынул из-за пазухи миниатюру в алмазной оправе — портрет девушки дивной кастильской красоты. Он поглядел на неё с тоской и пробормотал странные слова:

— Единственная моя добыча из всех сокровищ Альбы, что я захватил для моей королевы… если бы только мне достался подлинник.

Всё это щегольское великолепие Гая Честера производит на шканцах немалое волнение и действует даже на невозмутимого морского разбойника Дирка Дёйвела, который сидит у самой каюты и преспокойно пересчитывает свои триста флоринов. Достойный этот муж замечает:

— Hel en duivel! Да она, видно, знатная красотка!

А первый помощник, да и второй тоже, осмеливаются отпустить насчёт капитанова вида по шутке-другой. Далтон говорит:

— Клянусь четырьмя евангелистами! В этой вылазке будет не только кровь, но и любовь!

А второй помощник, почти ещё мальчишка, коренастый и круглолицый, разражается диким хохотом и шепчет капитану на ухо:

— Возьмите и меня, капитан Честер, в ваше плавание по суше. В той лодке есть и другие дамы, кроме той, ради которой вы так разрядились!

— Бедный мой мальчик, такая прогулка на берег стоила бы тебе жизни, — отвечает капитан и вдруг широким шагом возвращается в каюту, бормоча себе под нос: — Клянусь семью витязями христианства, этот голос едва не лишил меня рассудка. Я чуть было не отправился без денег; это могло выйти весьма опасно.

С этими словами он высыпает из одного каютного рундука в карман небольшой мешочек испанского золота, а в другой суёт пригоршню испанских флоринов, голландских крон и нидерландских стёйверов. Поворачиваясь к выходу, Гай Честер видит себя в маленьком зеркале венецианского стекла, вставленном в переборку между двумя кормовыми окнами, и вдруг восклицает:

— Да я ещё и шлюпочный плащ забыл! Славно бы мне пришлось в такой норд-вест.

Говоря это, он набрасывает поверх своего наряда длинный просторный плащ из английского сукна, и в следующую секунду уже перелезает через борт в испанскую барку. Её быстро очистили от его людей, и теперь она отваливает от корабля.

Честер проходит на корму, берёт румпель в руку и властно кричит по-испански:

— Налегай, гребцы-собаки! Кто выпрямит спину или собьётся с гребка, прежде чем мы будем в Антверпене, тот умрёт от моей руки.

Он знает: малейший сбой в гребле может поставить лодку бортом к ветру и течению, а при короткой злой волне, быстрой воде и крепком шквале это было бы гибелью.

— Вы, кажется, моряк не меньше, чем солдат, — замечает молодая испанка, рядом с которой он теперь сидит.

— Да, мне приходилось понемногу пробовать всякого ратного дела — и на суше, и на море, — отвечает Гай, чуть ближе придвигаясь к этому чарующему голосу.

— Я всегда буду помнить вас, — шепчет дама, — как моего спасителя этой ночи.

И тут она поражает его, почти приводит в ужас, произнося покровительственным тоном:

— Нынешняя ночь принесла вам удачу, сеньор капитан; за это я велю произвести вас в полковники!

Слова эти прозвучали рядом с ним таким нежным голосом — и с такой уверенностью, словно исходили от самой королевы Испании. От одной этой уверенности у англичанина холодок прошёл по спине. «Кто же она, чёрт возьми? — думает он. — Провожая её в Антверпен, я, пожалуй, сам кладу голову в руки Альбы».

Но повернуть назад уже невозможно. Лодку вынесло на главный стрежень; ветер и прилив подхватили её и гнали к Антверпену, а рядом та же вода несла тела утонувших людей и скота — немые знаки разорения, которое море творило в Нидерландах.

— И кому же мне благодарно поклониться за столь дивное повышение? — вкрадчиво спрашивает Гай; теперь ему до отчаянья хочется узнать имя дамы, сидящей подле него.

— Вы можете звать меня донья Гермиона, — отвечает красавица тоном человека, которого и без дальнейших пояснений должны узнать.

Мгновение спустя она обращается к одной из своих служанок, стоявшей перед нею на коленях и растирающей ей руки, ибо ночь была очень холодна:

— Довольно, Алида. Попробуй согреться сама.

— Да, экселентисима, — отвечает девушка.

Этот пышный титул лишь сильнее разжигает любопытство Честера, но удовлетворить его он уже не может. Теперь ему приходится напрячь весь ум, каждую мышцу, чтобы держать лодку строго по ветру и течению, пока она летит вверх по Шельде. Одно неверное движение руля — и её развернёт бортом; в такую дикую ночь это означало бы конец.

Он едва находит минуту распорядиться, чтобы служанки подложили даме за спину брезент и как могли укрыли её от брызг, летящих вслед за ними; всё остальное уходит на то, чтобы уберечь хрупкую лодку в её бешеной гонке среди разъярённой воды. С гребцами хлопот нет: они гребут так, словно знают — от каждого взмаха зависит их жизнь.

Так они и летят вперёд.

Тёмная, нависшая громада справа обозначает угрюмый форт Лилло. Миновав его, Гай знает: теперь он у самой Альвы в руках, в испанской черте. Но они несутся дальше, обгоняя суда, сорванные с причалов и плывущие по воле прилива; другие корабли укрылись в рукавах и заводях Шельды. В такую ночь ни одна лодка не выходит на реку: буря загнала всё живое под защиту. Испанские галеры не сторожат фарватер; зато огни на дамбах показывают, что крестьяне не спят — спасают скот и самих себя.

Немного погодя дама, всё это время вынужденная согреваться — топая маленькими ножками и хлопая изящными ладонями, в чём ей усердно помогают служанки, — вдруг говорит:

— Не угодно ли вам подкрепиться, сеньор капитан? Хоть бокалом вина? Вы без устали трудитесь ради моего спасения.

— Ради Бога, не отвлекайте меня от лодки! — сквозь стиснутые зубы бормочет Гай. — Мы проходим поворот реки. Ветер ударит с кормового угла. Я бьюсь за наши жизни.

И снова весь уходит в борьбу: течение и ветер теперь уже не идут вместе, и оттого румпель в его руках становится ещё упрямее.

Но, обогнув этот поворот перед самой антверпенской набережной, они чувствуют: ветер, сдержанный берегом, уже не так свиреп, а прилив, почти достигший своей высоты, теряет ярость и быстроту.

— Слава Богу, худшее позади, — с облегчённым вздохом говорит Гай. — А теперь я буду благодарен вам за бокал вина, прекрасная дама; ночь страшно холодна, — последние слова он произносит, стуча зубами.

— Ого! — почти смеётся красавица рядом с ним. — Шёлк, атлас и бархат, сеньор капитан, куда меньше располагают к удобству, чем ваша штормовая одежда и брезент, в которых вы впервые ступили на мою баржу. Чтобы быть прекрасным, приходится терпеть. Ваш наряд, полагаю, предназначался для какой-нибудь антверпенской красавицы, капитан мой.

— Да, для одной, и весьма прекрасной, — бормочет Гай; морской плащ сорвало у него с плеч, кружевные манжеты задевают запястье дамы, когда он подносит к губам серебряный кубок и позволяет лучшему старому испанскому вину из всех, какие когда-либо стекали ему в горло, разогреть кровь и оживить окоченевшее тело.

Эликсир, кажется, возвращает ему бодрость, и он смеётся.

— Ещё кубок, прошу вас: я выпью за здоровье прекрасной дамы!

И, получив кубок, Гай с морской дерзостью и пылом молодости говорит:

— За вас!

Он во все глаза смотрит на красавицу, хлопочущую возле него, и надеется, что блеск его взгляда пробьёт даже эту тьму. Ведь он коснулся руки, подававшей кубок, — руки дивно мягкой и тонкой; да и вся осанка, все движения его прекрасной спутницы говорили о ясной, живой, радостной юности: о той юности, которой старость может завидовать, но не может подделать; которую боги дают лишь однажды; которую не скроет и чернильный мрак.

К тому же, когда лодку резко качнуло, она на миг прижалась к его груди, — всего на миг, но и в этом летучем прикосновении он успел угадать стан Венеры и проворную грацию Гебы.

«Кто же она, во имя всех святых?» — дивится он.

На его дерзкий тост дама поспешно отстраняется, с тихим возгласом, в котором слышатся и удивление, и надменность. Но через мгновение она смеётся — молодо, чарующе, неотразимо — и замечает:

— Такие тосты навлекут на вас гнев моей дуэньи.

— Вашей дуэньи? Да её здесь нет!

— О, как же. Она сопровождает нас всё путешествие. Моя грозная дуэнья лежит на скамье прямо перед вами. От запаха пороха графиня де Париза всегда падает в обморок. Она неизменно лишается чувств именно тогда, когда её воспитаннице грозит самая большая опасность. При первом выстреле морских гёзов она благополучно обмерла и с тех пор так и не очнулась. Когда мы доберёмся до Антверпена, она, вероятно, снова раскроет свои зоркие глаза.

— Ах!