Девушка Филиппа — фрагмент

Правота этих слов стала ясна президенту. Зловещие сведения Государственного департамента об одной азиатской империи, поразительная осведомлённость относительно тайной военной и политической деятельности Германии в Соединённых Штатах, грубая тупость Конгресса — именно такого, какого и заслуживала необразованная нация, — умственные оборванцы, которым были вверены некоторые жизненно важные ведомства, — всё это на миг сложилось в его сознании в неясную картину возможной беды и тревожно мелькнуло в президентской голове.

И прежде чем сэр Сесил ушёл, было решено, что некоторые тайные переговоры надлежит немедленно возобновить и довести до конца как можно скорее; в числе прочего — вопрос о снаряде Харкнесса.

К середине июля оба правительства пришли к соглашению относительно снаряда Харкнесса. В основу сделки легли следующие условия, предложенные и принятые обеими сторонами:

1. Правительство Соединённых Штатов обязывалось открыть британскому правительству — и никакому иному — тайну снаряда Харкнесса, известного артиллерийским специалистам под названием «свечной снаряд».

2. Британское правительство обязывалось открыть правительству Соединённых Штатов — и никакому иному — тайны своего нового подводного гидроплана, прозванного «летучей рыбой»; изобретателем его был некий Пилсбери, янки, который тщетно предлагал своё изобретение собственной стране, прежде чем продал его Англии.

3. Оба правительства торжественно обязались в случае войны не применять ни одно из этих устройств друг против друга.

4. Британское правительство, кроме того, давало слово удерживать одну воинственную азиатскую державу от насильственных действий до тех пор, пока правительство Соединённых Штатов не найдёт способ умиротворить её.

Но другие, ещё более важные переговоры — исходившие из того, что Соединённые Штаты должны обеспечить безопасность своего народа и своих богатств, содержа армию и флот, соразмерные численности населения, значению страны и её международным обязательствам, — сорвались из-за равнодушия президента, невежества Конгресса, векового скудоумия одной политической партии и самодовольного тщеславия огромной полуобразованной нации, на жалованье у которой состояли несколько самых законченных демагогов, какие только когда-либо произрастали в политических закоулках.

Таково, стало быть, было положение дел в Соединённых Штатах, когда девятнадцатого июля британскому послу сообщили: из-за измены нескольких служащих похищены чертежи и формула снаряда системы Харкнесса.

Однако британское посольство узнало об этой катастрофе по своим тайным каналам ещё до того, как о ней доложили правительству Соединённых Штатов; и через пять часов после того, как известие дошло до сэра Сесила Спринг-Райса, двое молодых людей ступили на палубу антверпенского лайнера «Зеедёйне» за несколько секунд до того, как подняли трап.

С первым оборотом пароходных винтов завертелось и колесо судьбы; оно так быстро выпрядало нить за нитью, что сплетённая сеть уже легла своими петлями на безвестный городок за тысячи миль, и в её тенётах уже оказалась жертва столь неприметная, что о девушке Филиппе едва ли слышал кто-нибудь, кроме французского правительства.

Эти двое, поднявшиеся на борт в последнюю минуту, были молодые люди приятной наружности. Среди прочей пустячной ручной поклажи они несли теннисные ракетки, и по судну очень скоро пошёл слух, будто это два прославленных новозеландских чемпиона по теннису, держащие путь на международный турнир в Остенде.

Первым, казалось, заинтересовался этим слухом капитан; он же, по-видимому, знал всё о знаменитых новозеландских игроках, Халкетте и Грее.

А это было странно: когда Халкетт и Грей поднялись на борт, их имён в списке пассажиров не значилось, каюта для них не была заказана, а капитан «Зеедёйне» до той минуты ни разу не видел ни того ни другого.

Впрочем, слышать о них он мог: тем утром из британского посольства ему позвонили, двадцать минут с ним беседовали и условились, что в случае надобности он задержит пароход. Однако задержать «Зеедёйне» капитану пришлось всего на десять минут.

Плавание «Зеедёйне» проходило спокойно, приятно и на первый взгляд ничем не выделялось. На борту много танцевали. Халкетт и Грей танцевали хорошо. Они поднялись на пароход, не зная там никого; через день-другой казалось, будто они уже успели перезнакомиться со всеми. Подобная светская лёгкость вовсе не в английском обычае. Новозеландцы, видно, были совсем иного склада.

Океан держал себя примерно, и почти все пассажиры с торжествующим видом вышли на палубу. Были, однако, и такие, кто предпочитал хранить замкнутость у себя в каютах; среди них — двое немецких господ, которым особенно пришлась по вкусу общая каюта. Впрочем, иногда они всё-таки выходили подышать воздухом — неизменно поздно вечером.

Судя по всему, это были коммерсанты: во время плавания они отправили несколько радиограмм в Кёльн, пользуясь собственным шифром. Речь в них, по-видимому, шла о духах, косметике и, в особенности, о туалетном мыле, известном под названием «Калипсо».

В ответ они получили несколько радиограмм — тоже, как казалось, в коммерческом шифре, — и во всех опять упоминались духи и мыло «Калипсо».

А копия каждой шифрованной депеши, отправленной ими или полученной, попадала к капитану «Зейдёйне»; и этот приветливый, обветренный бельгиец неизменно передавал копии новозеландским чемпионам по теннису. Те подолгу корпели над ними в единственном месте на всём пароходе, где можно было не опасаться ничьего вторжения, — в личных покоях капитана.

Затем, в свою очередь, когда пароход подошёл ближе к бельгийскому берегу, они отправили ряд радиограмм своим особым шифром. Одни были адресованы британскому консулу в Маастрихте, другие — британскому послу в Брюсселе, третьи — частным лицам в Антверпене.

Но все эти подробности нисколько не мешали светской жизни молодых людей на борту и ничуть не умаляли их успеха. Куда бы ни направлялись Халкетт и Грей, они шли в окружении барышень, а вслед им тянулись одобрительные взгляды родни и родителей.

А двое немецких господ, что днём сидели в каюте, а порой рыскали по ночам, были точь-в-точь киплинговский кот: выходя на прогулку, они гуляли сами по себе. По их расчёту, замечать их полагалось одной лишь целомудренной луне. Но за ними всегда следил либо Халкетт, либо Грей — иной раз в щегольской форме палубного стюарда, иной раз в одежде простого матроса, а иной раз в великолепном облачении судового офицера. Двое немцев, бродившие в темноте сами по себе, ни разу их не заметили.

И всегда, пока один из молодых людей вёл наблюдение на палубе, другой обыскивал каюту и багаж господ из Германии, — но обыскивал без всякого толку.

Когда пароход «Зейдёйне» входил под парами в Шельду, за несколько тысяч миль оттуда, в Вашингтоне, французский посол отправил своему правительству шифрованную телеграмму. Он сообщал, что секретные чертежи и формула снаряда Харкнесса, приобретённые Англией у правительства Соединённых Штатов, похищены накануне передачи британскому послу; что французские тайные агенты должны взять под наблюдение прибытие всех голландских, бельгийских и германских пароходов; что всем агентам на французской службе, проживающим или размещённым близ северной либо северо-восточной границы Франции, надлежит следить за появлением всех приезжих из Голландии или Бельгии и, по возможности, незаметно идти следом за каждым, кто мог быть замешан в этом похищении.

Тотчас из парижского Управления военной разведки полетели телеграфные приказы и письма — тысячам людей самого разного звания и положения: быть начеку.

В числе получивших такое письмо был лишённый гражданства субъект по имени Вильдресс, содержавший кабаре в маленьком городке Озоне.

Кабаре называлось «Кафе де Бириби». Вильдресс уверял, будто сам выбрал это название. На деле же кабаре по настоянию правительства носило своё зловещее имя, чтобы Вильдресс ни на минуту не забывал: его собственная свобода и свобода его никчёмного сына-наследника зависят от его смирного поведения и от той готовности, с какой он будет снабжать французское правительство всякими сведениями, какие от него потребуют.

Письмо, присланное мсье Вильдрессу, гласило:

Мсье!

В ваших окрестностях могут появиться неизвестные лица с важным документом, похищенным у правительства Соединённых Штатов.

Пристально, но незаметно наблюдайте за каждым посторонним, который появится в вашем кафе. Если подозрения окажутся основательными, заявите местным полицейским властям. Действуйте с крайней осторожностью. Беглецы, по всей вероятности, немцы, но могут быть и американцами. Девушке Филиппе сообщите, что от неё требуется. И помните: Бириби предпочтительнее Нумеа.

Получив это письмо, Вильдресс вошёл в спальню девушки Филиппы. Она стояла перед зеркалом и деловито наводила румяна на щёки и подкрашивала губы. Корсета на ней не было: её по-девичьи ещё не сложившийся стан в нём не нуждался.

— Если их занесёт к нам, Филиппа, — прорычал Вильдресс, — строй из себя ребёнка, слышишь? Глаза пошире, взгляд без хитринки; девичья откровенность вперемежку с равнодушием. Словом, будь сама собой.

— Это нетрудно, — сказала девушка Филиппа, припудривая нос. — Вот когда я лишусь невинности, тогда уж придётся играть по-настоящему.

Вильдресс злобно уставился на неё маленькими чёрными глазами.

— Когда лишишься, а? — повторил он. — Так вот, если лишишься, я тебе шею сверну. Поняла?

Филиппа всё так же пудрила нос.

— Кто же на мне женится? — равнодушно заметила она. — Да и в монахини мне теперь уже поздно, как...

— Ты будешь вести дело! — прорычал он. — Вот что ты будешь делать, вместе с Жаком, когда надсмотрщики из Бириби выпустят его на волю. А о замужестве подумаешь, когда тебе стукнет тридцать. К тому времени у тебя будет приданое, если проклятое правительство оставит меня в покое. А женщине с приданым нечего тревожиться о замужестве.

Теперь Филиппа возилась со своими прекрасными каштановыми волосами; рябое лицо Вильдресса смягчилось.

— Ну что ж, — сказал он своим хриплым голосом, — на навозной куче лилии цветут краше всего. К тому же ты похожа на меня: серьёзная, не пустая. За тебя я не боюсь. Да и потом, ты у меня на глазу.

— Если я такая, какая есть, то потому, что сама так хочу, а не потому, что я у тебя на глазу, — вяло сказала она.

— Вот как! — взревел он. — Всё равно продолжай предпочитать добродетель и благонравие, а я буду смотреть в оба, чёрт побери! И если в кафе зайдут какие-нибудь чужие, похожие на немцев, — да любые чужие, как бы они ни выглядели, — не выпускай их из виду, слышишь?

— Слышу, — сказала девушка Филиппа.

И тут паутина судьбы наконец опустилась на неё.

В это самое время пароход «Зейдёйн» подходил к причалу в Антверпене.

Через два часа двое немецких господ торопливо записались в отеле «Сен-Антуан» на Зелёной площади, и им сообщили, что их без промедления ждут в номере 23.

Коридорный проводил их по коридору и показал нужную дверь; они поблагодарили его и отправили назад за багажом, который он, видно, не захватил из вестибюля.

Потом оба немецких господина подошли к двери номера 23, постучали, и их впустили; дверь за ними резко захлопнулась, и в скважине повернулся ключ.

Тут же раздался треск, потом тяжёлый удар; за запертой дверью глухо затопали, зашаркали ноги, что-то несколько раз скрежетнуло и заскрипело — и всё стихло.

В коридор вышла горничная, остановилась, прислушиваясь; но тишина была полной, и немного погодя она ушла.

Когда мальчик-посыльный вернулся с вещами и постучал в двадцать третий номер, Халкетт приотворил дверь и, сунув пареньку пятифранковик на чай, велел пока оставить багаж у двери.

Позже Грей осторожно отворил дверь и втянул вещи в номер.

Минут через десять оба молодых человека неторопливо вышли из комнаты и заперли дверь снаружи. Каждый нёс по саквояжу. Халкетт закурил сигарету.

У конторки Грей попросил, чтобы господ из двадцать третьего номера этой ночью не беспокоили: они прилегли и нуждаются в покое. И это было правдой.

Затем оба молодых человека уехали в фиакре. Но на вокзале необычайно щедрый незнакомец предложил Грею мотоцикл совершенно даром. Грей пристегнул к нему свой саквояж, с улыбкой кивнул Халкетту на прощание и укатил.

Халкетт купил билет до голландского Маастрихта, вовсе не собираясь им воспользоваться, и вскоре вышел с вокзала, довольно быстрым шагом направившись на восток. Человек, тоже купивший билет до Маастрихта, поднялся со скамьи в зале ожидания и украдкой последовал за ним, подав знак другому.

Тотчас же второй вошёл в вокзальную телефонную будку и позвонил в двадцать третий номер отеля «Сент-Антуан». Там двое немецких господ, изрядно помятые, как раз совещались с третьим немецким господином, который не обратил внимания на распоряжение гостиничной конторки, а отправился в двадцать третий номер, стучал, пока у него не иссякло терпение, и затем позвал метрдотеля; тот отпер дверь универсальным ключом.

В результате этой операции обнаружились два тевтонца, лежавшие навзничь: они были самым тщательным образом связаны верёвкой, а кляпы у них во рту были вставлены с истинным искусством.

Теперь этот непомятый господин беседовал по телефону с человеком на вокзале.

Через несколько минут он вместе с двумя помятыми поспешно покинул отель в таксомоторе, подобрал у вокзала того самого человека, и все они быстро помчались на восток.

И не прошло сорока восьми часов, как все четверо, действуя двумя парами, успели попытаться убить молодого человека по фамилии Халкетт. Дважды ему удавалось уйти. На третий раз двое из них сумели выследить его в маленьком городке Дикирхе, откуда Халкетту всё сильнее хотелось выбраться, потому что он наконец начинал понимать, какое осиное гнездо они с другом Греем ухитрились разворошить.

А тем временем невидимая сеть судьбы, в которой он теперь запутался, с каждой минутой ширилась и захватывала всё новых людей: им предстояло связать свою участь с его участью, хотя они о нём и слыхом не слыхали. Среди них была девушка Филиппа.

ПРОЛОГ

От Дикирха через лес идёт узкоколейка, соединяющая две главные линии; и на пустой деревянной платформе у этого пути стоял Халкетт: в одной руке чемодан, другая — в боковом кармане. Он ждал маленький поезд, сновавший между линиями, и нетерпение его было рождено самой глубокой тревогой.

Тревога молодого человека вскоре оправдалась. Он прохаживался взад и вперёд, беспокойно оглядывая рельсы и сомкнувшийся кругом лес, не вынимая правой руки из кармана пиджака, когда двое мужчин выкрались из-за разных деревьев прямо за платформой. Обернуться он успел лишь затем, чтобы увидеть совсем близко, в неприятном ракурсе, дуло револьвера.

— Руки вверх… — начал человек с оружием; но в ту самую секунду струя нашатырного спирта, брызнувшая из второй пуговицы жилета Халкетта, угодила ему прямо в рот. Он попятился, свалился с платформы, револьвер его пальнул в небо, и сам он рухнул в траву, дёргаясь и брыкаясь, как больная кошка в припадке.

Халкетт уже сцепился со вторым.

Пистолет оказался автоматическим; Халкетт наконец добрался до него и швырнул в лес.

Затем он снова принялся беспощадно бить своего врага.

— Убирайся!

ГЛАВА I

— Что?!