«Золотое странствие мистера Парадайна» — фрагмент

Он ещё некоторое время лежал навзничь, прикрыв глаза ладонями, и недоумевал.

Потом тихо рассмеялся. Ну конечно же: он лежит на корабельной койке. Как глупо, что не понял сразу. Троицкие каникулы; они с женой отправились в отпуск, давно уже необходимый. Он снова повернулся на бок и приготовился спать. Но важное дело о завещании — «Филлибер против Филлибера, Коэна и Смита» — не давало ему покоя. Надо было перед отъездом обратиться с ходатайством к судье Канцлерского суда. И хоть убей, он не мог вспомнить, сделал это или нет. Для его клиентки вопрос был огромной важности.

Он напряг память. В субботу у него в кабинете было совещание с мисс Филлибер и Гриффитсом, её солиситором. Договорились, что в понедельник он подаст ходатайство.

А понедельник был вчера.

Страннее ничего нельзя было придумать. Даже если бы он сам забыл о назначенном сроке — что почти невозможно, — ему напомнил бы клерк; его клерк Грегсон, бледный человек с лицом-циферблатом, безошибочный и неумолимый, как машина. Он пожал плечами. Должно быть, он явился в суд и просто забыл об этом. Ему и вправду пора было отдохнуть. Месяцами он работал на пределе и теперь был измучен, выжат без остатка… Этот старый дурень Филлибер, несомненно, находился под чужим давлением, когда составлял завещание. Письмо миссис Коэн… Он нетерпеливо заворочался. Надо выбросить дело из головы. В отпуске только один смысл: вычистить мозги и дать им покой. Он с твёрдостью решил уснуть. Одеяло сползло, и он озяб. Шаря по полу, он проклял жёсткость и неудобство корабельных коек.

Корабль был до крайности странный. Не скрипело дерево, не дрожали машины, не чувствовалось никакого движения. Мёртвую тишину нарушал только чудной, мерный хрустяще-шороховатый звук, похожий на ленивый плеск волн о борт. То ли сломалась машина, то ли корабль стоял в штиле, то ли угодил в туман… Он завернулся в отысканное одеяло — всё постельное добро, какое предоставил корабль, — и подчинился обстоятельствам. В конце концов, главное — отдых. Гольф всего лишь средство достигнуть отдыха, а Ле-Туке…

Ле-Туке!

Мысль ударила его, как молот. Что, во имя всего разумного, он делает глухой ночью на корабле, направляясь в Ле-Туке, куда от Булони можно доехать на извозчике? Он рывком спустил ноги с койки и, встав, впервые понял, что ноги у него голые. Руки, ощупав единственную одежду, обнаружили фланелевую рубаху с распахнутым воротом. Не склонный к приключениям Парадайн никогда в жизни не ложился спать во фланелевой рубахе. С тем же успехом он мог бы надеть на ночь рыцарские латы. Тут перед ним мелькнул обрывок правды: он вовсе не на корабле. Но где же он, чёрт побери? Петушиный крик разорвал тишину и сообщил ему, что он на твёрдой земле.

Где же он, чёрт побери? В поезде? Он стал шарить вокруг койки в поисках электрического выключателя и не нашёл ничего, что напоминало бы убранство спального вагона. Босые ступни ступали по голым, шершавым от песка доскам. Широко протянутая рука наткнулась — так, что он ободрал костяшки, — на что-то холодное и твёрдое; оно, в свою очередь, громко звякнуло о такой же предмет. Он замер, покрываясь потом.

Мало-помалу глаза его привыкли к темноте, и он различил на полу, у изголовья койки, длинную щель бледного света. Значит, по крайней мере, здесь есть дверь. Он ощупью добрался до ключа в замке, толкнул дверь наружу и застыл на пороге, поражённый, глядя в чужой мир, едва проступавший в рассветной мгле.

Перед ним была дорога; невдалеке она растворялась в ничто. Смутные деревья стояли, как часовые. Прямо под тремя деревянными ступеньками, у самых его ног, тянулась широкая полоса травы вдоль дороги. Далеко-далеко, за бескрайней равниной, мерцал тускло-лимонный и зеленоватый отсвет какого-то сияния. Мерный хруст продолжался. Он доносился откуда-то сзади.

Он спустился по трём ступенькам и понял, что то, что он принял за корабль, было всего лишь чем-то вроде цыганского фургона, а шум издавала привязанная лошадь, спокойно щипавшая придорожную траву.

Самый озадаченный из молодых и блистательных корифеев адвокатуры Канцлерского суда, облачённый лишь во фланелевую рубаху до колен — одеяние унизительное для всякого, кто почитал приличия житейские почти за веру, — вернулся к ступенькам фургона и в густеющих сумерках рассвета разглядел его внутренность. Котелки, сковородки, веники и щётки свисали с потолка и стен кошмарной мешаниной. Койка была всего лишь доской с тонкой подстилкой, одеяло — каким-то тёмным страшилищем. Он вошёл, и ноги его запутались во что-то; нагнувшись, он обнаружил, что это одежда. На ощупь, мало-помалу, он собрал пару хлопчатых носков, парусиновые брюки — странно чужие; зато тут же нашлись и его собственные, хорошо знакомые ботинки для гольфа и норфолкская куртка. Он с радостью оделся: от предутреннего холода его знобило.

Оба явления — и холод, и рассвет — он вполне сознавал. Закутавшись в одеяло, он сел на пороге нелепого сооружения, в котором, без всякого сомнения, в данный миг пребывал, обхватил голову руками и сосредоточил все силы ума на разрешении поразительной задачи:

«Где я?

Потеря памяти?

Нет.

Нелепость!