Зелёная мышь — фрагмент

Глава первая

Совершенно не приспособленный ни к чему, кроме как украшать собой свой круг, он был оглушён биржевым обвалом акций Стального треста. Ошеломлённый, но неизменно учтивый, он остался безучастным свидетелем последовавшей распродажи: она, по-видимому, выручила достаточно, чтобы удовлетворить всех кредиторов, но не столько, чтобы обеспечить ему доход и дальше вести то безвредно-праздное существование, которому, как он полагал, суждено было длиться неопределённо долго.

Своим трудом он никогда не заработал ни гроша; он не имел ни малейшего представления, каким образом люди добывают деньги. Однако заняться чем-нибудь было совершенно необходимо.

Он потратил некоторое время, выясняя, насколько может рассчитывать на помощь друзей покойного отца; но, поняв отношение света к поверженному джентльмену, благоразумно перестал докучать свету и обратился к деловому миру.

Там он потерял ещё немного времени. Впрочем, быть может, оно пропало не вовсе: за этот срок он усвоил, что никто не станет полезен ему, пока он сам никому не нужен; а так как он, по-видимому, был решительно бесполезен, если не считать декоративных целей, и так как торговый дом — не детский сад, да к тому же у него не было ни времени, ни денег поступать в какую бы то ни было школу, где кто-нибудь мог бы чему-нибудь его научить, ему пришло в голову отвести один день на придирчивое и обстоятельное самоиспытание: к чему он пригоден и имеет ли вообще право занимать несколько футов пространства на земной поверхности.

Четыре года в Гарварде, ещё два на последипломных курсах, ещё два в Европе, где он совершенствовался в электротехнике, и год дома, потраченный на попытки изобрести беспроволочный аппарат для улавливания и передачи психических волн, — всё это сделало его до жалости непригодным к заработку.

Оставались его светские таланты; но рынок и без того был переполнен всякого сорта мастерами убивать время.

Последним его достоянием был пустяковый, хотя и необычный дар — природная ловкость пальцев, с детства развиваемая ради собственной забавы, — дар, который он никогда не принимал всерьёз. Эта ловкость и странная власть над животными, пока текли приятные годы, превратились в удивительное искусство, уже далеко выходившее за пределы простой фокуснической сноровки; и он, столь же благодушный, сколь и хорошо воспитанный, никогда не отказывался позабавить легкомысленных людей, к числу которых принадлежал и сам, извлекая из воздуха серебряные доллары и заставляя загаданную карту, трепеща, падать с потолка.

День за днём, по мере того как таяли скудные деньги, ещё остававшиеся у него, он всё с той же энергией производил мысленную ревизию своих возможностей, пока тревожное оскудение средств не заставило его пристально вглядеться в последнее своё достояние. Можно ли пустить его в дело? Да и было ли оно в самом деле достоянием? Насколько он, в сущности, ловок? Сумеет ли он встать перед публикой и проделать обычные фокусы, ни разу не сбившись? Промах беспечного, весёлого молодого светского дилетанта, забавляющего на домашнем вечере людей своего круга, простителен; оплошность наёмного артиста означала конец надеждам на этом пути.

Итак, он снял на Сентрал-парк-Уэст двухкомнатную квартиру, обставил её тем, что уцелело от лучших дней, купил необходимый реквизит и засел за репетиции, прежде чем двинуться в задуманный поход на Ньюпорт, Ленокс и Бар-Харбор. И вот однажды, в один из на редкость прелестных майских дней, после полудня, когда Сентрал-парк, видный из его окон, казался зелёным лесом, а порывы душистого воздуха, один за другим, колыхали занавески в раскрытых окнах, он взял перчатки и трость, надел шляпу и вышел прогуляться по Сентрал-парку; а прогулявшись вдоволь, сел на скамью в цветущем, заросшем кустами уголке, у края дорожки для верховых прогулок.

Уголок, укрытый листвой, мало кто тревожил; полицейский, не спеша шедший к югу, приметил его — быть может, на случай будущего опознания. Зрелище ладно сложенного, холёного и модно одетого молодого человека, мрачно сидящего на парковой скамье, несомненно заслуживало внимания. Светским людям не принято сидеть на парковых скамьях, если только они не помышляют о гибели — собственной и светской.

Поэтому полицейский ещё немного задержался поблизости, но, не услышав револьверного выстрела, вскоре лениво побрёл дальше, заложив за широкую спину руки в перчатках из оленьей кожи и щурясь на отдалённое светское собрание, состоявшее исключительно из самых избранных нянек.

Молодой человек поднял глаза к приветной синеве над головой; потом его задумчивый взгляд заскользил от рощицы к зарослям, где пунцовый жар японской айвы передразнивал оперение порхавших алых танагр, где оранжеватые иволги вспыхивали в золотых зарослях форзиции, — и дальше, за кусты, к лазурному лоскуту воды, мерцавшему внизу под лесистым склоном.

Он испытывал ту истому и смутную тревогу, то уныние, прошитое надеждой, какие ясное небо, солнце и свежая листва приносят молодым вместе с молодой весной. И всё же в его раздумьях не было горечи: он был молодым человеком на редкость великодушным, и к воспоминаниям о неудачах среди людей, чьё сердечное уважение к его отцу держалось в равной мере на богатстве этого безупречного джентльмена и на его положении в обществе, не примешивалось злобы.

Серая белка пробиралась по свежей траве, обнюхивая стебли; он поймал её взгляд, и, хотя зверушка явно направлялась куда-то по важному делу, вскоре она уже спала, свернувшись у него на коленях.

Некоторое время он забавлялся своей странной властью: то будил белку и позволял ей отпрыгнуть прочь, подёргивая хвостом, то звал обратно, — и она медленно, но неотвратимо взбиралась по его брюкам, снова сворачивалась у него на коленях и погружалась в странный, глубокий сон, который мог кончиться лишь тогда, когда молодому человеку будет угодно.

И он сам начал поддаваться тонкой тишине дремлющей рощи; сидя в задумчивости и поглаживая короткие жёсткие усы, он смотрел, как пурпурный гракл расхаживает в переливчатом одиночестве, как на траве тускнеют и вновь загораются солнечные пятна; слышал тихое, словоохотливое попискивание водяной птицы у самой воды, шорох листвы над головой.

Он думал о разных обстоятельствах собственной жизни: о бедности, о том малом, что оставалось у него в банке, о нынешнем своём занятии, о скором дебюте в роли артиста-увеселителя, о вероятности провала. Думал и о поразительной перемене в своей жизни, о будущем — без обещаний, без смысла, столь новом и пустом, что даже гадать о нём было не на чем. Думал также, совершенно отстранённо, о девушке, которую изредка встречал на лестнице доходного дома, где теперь жил.

Видно, и её благополучие пошло на убыль: падение нью-йоркской фортуны ведёт с Пятой авеню к Восьмидесятым улицам, оттуда — через Морристаун и Статен-Айленд — на Вест-Сайд. К тому же она писала картины; он знал запах фиксатива, сиккатива и жжёной сиены, а её мастерская примыкала к его поднебесной гостиной.

Об этой девушке он думал всё так же отстранённо; она походила на юную красавицу, с которой он был знаком, — и мог бы оставаться знаком, если бы пожелал; ведь человеку, у которого достаёт денег на фрак, незачем лишать себя общества, к которому его готовили с детства.

Она и впрямь походила на ту девушку: те же голубовато-фиалковые глаза, те же белые веки с густой каймой ресниц; та же свободная грация осанки — порой чуть мальчишеская; та же стройная, но упруго округлая фигура.

— В сущности, — размышлял он вслух, поглаживая спящую у него на коленях белку, — я мог бы влюбиться в любую из этих двух — до того, как рухнула медь.

Продолжая свои безобидные размышления, он кивнул сам себе:

— А бедная, пожалуй, нравится мне больше всех девушек, каких я когда-либо видел. Верно, пишет портреты поверх солярных фотографических отпечатков. Что ж, ничего; она делает больше, чем я успел сделать до сих пор... Её глаза я одобряю: они как глаза той пробуждающейся Афродиты в Люксембургском музее. Если бы она хоть раз взглянула на меня, а не сквозь меня, когда мы встречаемся в коридоре…

До его слуха донёсся приглушённый песком топот копыт на верховой дорожке. Лошадь неслась быстро — едва ли не слишком быстро. Он переложил спящую белку на скамью, прислушался, потом невольно поднялся и подошёл к краю зарослей.

Всё произошло слишком быстро, чтобы он успел что-нибудь понять: перед ним мелькнула большая чёрная лошадь, с гривой и хвостом по ветру, безумно мчавшаяся прямо на него; белое лицо — отчаянное, застывшее; взлёт распущенных волос; потом буря ветра и песка взревела у него в ушах; его швырнуло, рвануло, бросило вперёд, поволокло, затрясло — и он остался полубесчувственный, вцепившись в морду и удила лошади, чья всадница выбиралась из куста, покрытого белыми цветами.

Всё ещё оглушённый, он крепче сжал удила, отпустил морду животного и, захватив полной ладонью чёлку, дважды, ещё дважды провёл ею вниз по глазам, прерывистым, сбивающимся шёпотом заговаривая с лошадью.

Когда он наконец совладал с дрожащим животным, он оглянулся. Девушка стояла на траве — запылённая, перепачканная, растрёпанная; кровь сочилась из пореза на скуле. Самое растерянное и изумлённое создание, какое ему случалось видеть.

— Через несколько минут всё будет в порядке, — сказал он, указав ей на скамью у асфальтовой аллеи.

Она кивнула, обернулась, подняла его шляпу и, сев, принялась рукавом приглаживать примятый ворс, всё это время не сводя с него пристального взгляда. Было совершенно ясно: конь, которого он видел впервые, уже доверился ему. Мало-помалу вспотевшие дрожащие ноги успокоились, напряжённые мускулы шеи отпустили, голова опустилась; запылённые бархатистые губы стали осторожно пощипывать его руку, его плечо; судорожно вздымавшиеся впалые бока расправились и затихли.

С непокрытой головой, в сбившейся одежде, заляпанной конской слюной и песком, молодой человек положил поводья коню на шею, протянул ему руку и, сказав: «Идём», повернулся спиной и зашагал по верховой дорожке. Конь вытянул влажную шею, фыркнул, навострил оба маленьких уха и медленно пошёл следом; когда человек поворачивал, поворачивал и он, туда и обратно, жался к его пяткам, как выученная собака, и наконец остановился у края аллеи.

Молодой человек накинул поводья петлёй на низкую ветку клёна и, оставив коня на месте, неспешно подошёл к скамье.

— С конём теперь всё ладно, — сказал он приятным тоном. — Но вопрос в том, всё ли ладно с вами?

Она поднялась, подавая ему шляпу, и начала свивать в узел свои светлые волосы. Несколько мгновений они молча, без всякого стеснения, приводили в порядок одежду, стряхивали с себя гравийную пыль и осматривали прорехи.

— Я вам чрезвычайно признательна, — внезапно сказала она.

— И я тоже, — отвечал он с той обаятельной непринуждённостью, от которой люди одного круга сразу чувствуют себя свободно друг с другом.

— Благодарю; это великодушный комплимент, если вспомнить, что сталось с вашей шляпой и костюмом.

Он поднял глаза; она стояла, закручивая волосы и как могла закрепляя их немногими уцелевшими шпильками.

— Вид у меня — хоть рыбёшек пугай, — сказала она, покраснев. — Эта несносная бестия вас не ушибла?

— О нет…

— Вы же хромали!

— Разве? — рассеянно сказал он. — А вы как себя чувствуете?

— Меня, — сказала она, — всю охватила странная дрожь, и дышать от неё трудно; если это и есть страх, значит, я испугалась. Но я могу сесть в седло сейчас же — если вы меня подсадите…

— Лучше немного погодить, — сказал он. — Нельзя, чтобы конь почувствовал ваш неровный пульс: от руки по поводьям к трензелю он передаётся, как по телеграфной проволоке. Скажите, вы в шпорах?

Она приподняла подол амазонки; на каблуках начищенных сапожек сверкнули две маленькие шпоры.

— Вот в чём дело, — заметил он. — Вы, вероятно, ещё недолго ездите в мужском седле. Когда ваш конь метнулся в сторону, вы дали шпоры, и он понёс, закусив удила.

— Именно так всё и было, — призналась она, с досадой глядя на шпоры. Потом опустила юбку, вопросительно взглянула на него и, повинуясь его строгому жесту, опять села на скамью.

— Садитесь, пожалуйста, — учтиво сказала она.

Он занял другой конец скамьи, переложив всё ещё спящего зверька к себе на колено.

— Я… я ведь почти ничего не сказала, — начала она. — Я достаточно порывиста, чтобы от избытка благодарности наговорить лишнего. Надеюсь, вы меня понимаете; правда?

— Разумеется; вы очень добры. Это пустяки; вы и сами могли бы остановить вашу лошадь. Люди делают друг для друга такие вещи без всяких разговоров.

— Но не с таким риском, на какой пошли вы…

— Никакого риска не было, — поспешно сказал он.

Она думала иначе, и думала об этом так горячо, что, испугавшись собственного волнения, повернула к нему свой строгий бледный профиль и стала разглядывать лошадь, надменно опустив веки. Когда её глаза снова обратились к нему, в них была та же дерзкая прелесть. Он знал этот взгляд: не раз встречал его в холле и на лестнице. Знал он и то, что она должна была узнать его; однако при таких обстоятельствах первое слово принадлежало ей. А она молчала: она была в том возрасте, когда ужас перед малейшей чрезмерностью сдерживает ещё не совсем угасшее детское желание сказать слишком много. Иначе говоря, ей было восемнадцать, и минувшей зимой она впервые выезжала в свет, — той самой зимой, когда его не видели на вечерах и приёмах его круга.

[Иллюстрация: «Эти белочки совсем ручные», — спокойно заметила она.]

— Эти белочки совсем ручные, — спокойно заметила она.

— Не всегда, — сказал он. — Попробуйте, например, подержать вот этого.

Она приподняла красивые брови, потом приняла из его рук пушистый комочек. Тотчас, словно от электрического разряда, зверёк обезумел: что-то затрепыхалось, мелькнула серо-белая полоса — и белочка, выскочив с её колен, почти полетела по асфальтовой дорожке.

— Боже мой! — тихо воскликнула она. — Что с ним такое?

— Некоторые белочки совсем дикие, — простодушно сказал он.

— Знаю… но ведь вы держали его… он спал у вас на колене. Почему же он не остался у меня?

— О, может быть, потому, что я умею ладить с животными.

Глава вторая

— И с лошадьми тоже, — весело прибавила она.

И улыбка, вспыхнувшая в её фиалковых глазах, заставила его умолкнуть: он был околдован красотой, какой до той минуты и не воображал. Сначала она приняла его молчание за скромность; потом — ибо даже столь юная девушка, как она, быстро угадывает и наделена тонким чутьём, — сама умолкла и посерьёзнела, а в уме её с молниеносной быстротой сновали челноки, ткая возникший перед нею образ: джентльмен, человек её круга, блистательный, мудрый и загадочный. Когда портрет сложился, в нём уже не оставалось места тому намёку на дерзость, который она было уловила во взгляде карих глаз и от которого насторожилась; и она снова взглянула на него — открыто, с лёгким любопытством.

— Я хочу ещё раз поблагодарить вас, — сказала она, — и попросить подсадить меня. Теперь в моём пульсе нет ни малейшей дрожи страха.

— Вы вполне уверены?

— Совершенно.

Они встали; он отвязал лошадь и поманил её к краю дорожки.

— Я и забыла, — смеясь, сказала она, — что еду не в дамском седле. Я могу сесть сама, не утруждая вас…

Достаточно ли она сказала?

Глава пятая

V