«Вересковая луна» — фрагмент

Глава первая

На чердак ходила одна только миссис Мьюир, и хотя по ней можно было подумать, будто в этих вылазках нет ни малейшей тайны, Барри всегда находила восхитительно, тревожно странным, что, едва очутившись по ту сторону двери на чердачную лестницу, миссис Мьюир неизменно запиралась на ключ и с той же благоговейной точностью повторяла этот обряд, когда выходила обратно. «Обряд» — именно это было верное слово, потому что ключ был большой, древний, важного вида и, поворачиваясь в скважине, скрипел по-могильному. Барри знала всё это потому, что весной и осенью, когда миссис Мьюир навещала осиротевшие волшебные края за дубовой дверью, сама Барри таилась под прикрытием удобной, густой и как нельзя лучше расположенной тени за большими напольными часами на площадке.

Теперь стояла не осень, и в этом была часть загадки — после бесконечных лет заведённого порядка, а в восемнадцать лет Барри они и впрямь казались бесконечными; она наверняка пропустила бы это событие, не придись оно на её час у замочной скважины.

Каким-то образом она давно уяснила себе — несомненно, по наследственному наитию и памяти поколений, — что подсматривать в замочные скважины неблагородно, что это проделка, недостойная всякой леди, если она в душе джентльмен. Но и среди замочных скважин бывают исключения, и эта была именно таким исключением: ведь за этой дверью, на чердаке, никто, кроме призраков и фей, не обитал и не двигался, а значит, подсматривать было не за кем. Туда заглядываешь лишь затем, чтобы оживить романтическое чувство в изголодавшейся душе и не дать ему погибнуть от истощения; ибо, умри романтика, Внешняя Жизнь в Хиллард-хаусе стала бы уже невыносима.

По утрам Барри являлась засвидетельствовать почтение замочной скважине по двум причинам. Первая, прозаическая, состояла в том, что миссис Мьюир была занята внизу и у неё не находилось лишнего глаза, чтобы следить, не прилипли ли чужие глаза куда не следует. Вторая, более пленительная, причина была та, что утром за замочной скважиной плавала золотая дымка, как мерцающая вода, пронизанная солнцем до дна. После полудня заглядывать было уже не во что, кроме холодной серой тени, а это означало, что феи и прочие обитатели ушли из дому.

Повод, по которому миссис Мьюир вдруг, не в положенную пору, отправилась на чердак, был самый простой; но хорошо, что Барри о нём не знала: в нём не было ровно ничего занимательного, он нарушил бы всю музыку и остудил её тревожный восторг. Моль, не взирающая на лица и не умеющая ценить высокие благочестивые репутации, дерзнула завестись в лучшем чёрном кашемировом платье миссис Макдональд; платье это не надевали и до будущего сезона надевать не собирались, разве что по самым торжественным случаям, а моль своим слепым ремеслом низвела его из разряда лучшего в разряд второго. Порошок от моли и камфарные шарики в нижних пределах дома вышли, зато на чердаке хранился запас того и другого; и миссис Мьюир, досадуя, что ей пришлось подниматься наверх в небывалый час, и сердясь на случайность из тех, какие неизбежны даже в самых благоустроенных семействах, поспешно вернулась вниз с нужной коробкой, позабыв запереть дверь.

Барри не могла знать наверно, не находится ли экономка и сейчас на чердаке; но узнать было необходимо, и страшная прелесть неизвестности обратила её следующий шаг в великое предприятие — в приключение всей её жизни. Это был шаг на чердачную лестницу; он грозил всевозможными опасностями, но Барри решилась на все до единой и закрыла за собой дверь. Ведь если бы она этого не сделала, всякий, кто прошёл бы по площадке, — скажем, Бабушка или Джанет Хепберн, — тотчас увидел бы золотую полоску, для них всего лишь жёлтую щель, и тут же поднялся бы шум: где ключ?

Даже за закрытой дверью опасность не исчезала, только стала меньше. Миссис Мьюир, если она в эту самую минуту не была на чердаке, могла вдруг вспомнить, что оставила дверь приотворённой, а ключ унесла с собой; тогда она налетела бы обратно круглым дородным вихрем, и ещё через минуту Барри очутилась бы пленницей, почти как прекрасная невеста из «Ветки омелы», только на чердаке воздуха было больше, чем в дубовом сундуке, который защёлкивался сам. Но Барри привыкла рисковать — рисковать пустяками в сравнении с нынешним делом, однако достаточно большими, чтобы сдабривать солью и сахаром сухой ежедневный хлеб существования.

Дверь затворилась тихо, но — Боже милостивый, сколько же скрипов таилось в этих ступенях! Казалось, бессердечные твари состязались между собой: какая громче взвизгнет под лёгкой девичьей ногой. Вероятно, они прежде никогда не знали девичьей ноги; а если и знали, то так давно, что успели позабыть. Подумать только: бабушка — девочкой! Если ступени помнили её такой, ещё бы им не вопить... Но к этой минуте голова Барри уже добралась до верхнего края крутой лестницы; глаза её, почти вровень с полом, осторожно вглядывались сквозь облака золотой пыли туда, где у дальнего края вздымалась горная цепь нагромождённых сундуков, баулов и мебели.

Золото лилось через три маленьких слуховых оконца, прорезанных очень высоко; до сих пор Барри знала их только снаружи — из восточного сада, откуда смотрела вверх на стену дома, увитую плющом. Пыль жила в чердачном воздухе и была иной, чудеснее и таинственнее всякой другой пыли, кроме, пожалуй, той далёкой, закатной, что стоит там, где по невидимой дороге проезжают автомобили, которых не разглядеть.

Сначала Барри не могла понять, действительно ли чердак пуст и не бросится ли на неё миссис Мьюир с упрёками из-за одного из тех громадных дубовых столбов, что, словно деревья, поднимались навстречу высокой крыше с балками. Или её мог скрывать какой-нибудь мебельный оазис. В обширной пустыне чердака, занимавшей весь верхний этаж старого дома, таких оазисов было несколько. Но дивный это был чердак, райский чердак! Даже лучше, чем представлялось Барри, когда она припадала к замочной скважине двери на лестницу. Он был населён возможностями — славными, гулкими, манящими возможностями, — от которых её сердце билось так, как она не помнила, чтобы оно билось прежде.

Она одолела последние ступени, уже не считаясь со скрипами: нестерпимо было дольше томиться неизвестностью из-за миссис Мьюир. На жалобы старых досок ничто не шелохнулось, и других звуков не было — вернее, не было настоящих, человеческих звуков; но когда Барри поднялась наверх, весь чердак, как слышалось ей, был полон тонких шорохов и шёпотов, вздохов, шагов, дыханий и суетливых перебежек, ускользавших от глаз.

Нет, миссис Мьюир здесь не было; будь она тут, давно бы уже показалась и вовсю распекала Барри.

Барри глубоко вдыхала странный, недвижный воздух, словно усыплённый много-много лет назад. Наверно, именно так пахло, тихо подумала она, в затерянном дворце Спящей Красавицы, когда Принц пробрался туда сквозь заслон густых зарослей. Барри едва ли удивилась бы, наткнись она на спящую красавицу. Тогда она сказала бы себе: «Вот, значит, какую тайну прятала миссис Мьюир, держа дверь на запоре. Я же говорила!»

Запах чердака заворожил Барри; сердце у неё пошло тяжёлыми толчками, точно она стояла у порога тайны. Запах этот складывался из множества оттенков: лёгкая, вовсе не противная затхлость, пыль, аромат старого цветочного попурри, пряностей, гвоздики и камфары от моли, смутный дух палисандра и дуба, изъеденного жучком, едва уловимый медовый воск, терпкость непроветренной кожи и старых книг.

Барри вдруг почувствовала себя совершенно счастливой. Ведь сегодня это чудесное место со всеми его тайнами принадлежало ей. Она не знала, что исследовать прежде. Казалось, всё по-настоящему интересное в доме поднялось наверх, как сливки на молоке. Вдоль части стены напротив лестницы, под восточными окнами, откуда лилось утреннее золото, стояли в ряд грубые старые книжные шкафы — что-то вроде богадельни для обедневших книг или тюрьмы для осуждённых томов. Но что это были за книги! Они тянули Барри к себе, точно каждая была магнитом; и, почти дрожа, снимая одну за другой, она поняла причину их изгнания. Здесь оказались все её дорогие книги, некогда жившие внизу, в библиотеке, а потом сосланные за то, что она в них заглядывала: книги, по мнению бабушки и мисс Хепберн, «совершенно неподходящие для девочек с чистыми понятиями». Барри оплакала своих друзей как умерших, а они всего лишь спали. Были тут и другие — по-видимому, куда более неподходящие для девочек с чистыми понятиями: старые книги в кожаных переплётах, с причудливыми гравюрами на дереве и толстыми жёлтыми страницами, где по старому обычаю печатались длинные «s», похожие на «f». Барри могла бы часами бродить среди этого общества; но на чердаке было столько всего, что надо увидеть, а времени так мало, что ей поневоле приходилось говорить каждому новому соблазну только: «Здравствуйте — и прощайте».

Её глаза, блуждавшие, словно двое крестоносцев в поисках чудесного приключения, вдруг остановились на груде — или, пожалуй, на целой группе — мебели в дальнем углу. На чердаке была и другая мебель, конечно, куда более занимательная для знатока и охотника за стариной; но Барри не была ни тем ни другим. В свободные от уроков часы она успела нахвататься немалого количества странных, разрозненных сведений, однако Шератона от Хепплуайта всё-таки не отличала. Стулья, буфеты и канапе времён английских Георгов, а то и более ранние, были сосланы в этот обширный загон для ненужного добра; внизу же их места бесславно заняли чудовища середины викторианского века, которые миссис Мак-Дональд одобряла инстинктивно, вероятно потому, что им нечем было прельстить глаз. Барри, быть может, почувствовала бы красоту этих изящных очертаний, обрати она внимание на рассеянные вокруг остатки прошлого, когда ещё Бабушки не было на свете; но её любопытство манила группа мебели совсем иного рода.

То, что вещи стояли вместе и в полумраке казались сходными по цвету и замыслу, уже намекало на какую-то тайну; к тому же почти невозможно было вообразить, чтобы подобная мебель украшала этот дом.

Ясно было: её целиком вынесли из одной комнаты. Зачем? Задавая себе этот вопрос, Барри осторожно пробиралась узкими проходами между стульями, диковинными сундуками — то кожаными, то обитыми мохнатой воловьей шкурой, — и огромными шляпными коробками, будоражившими воображение и причудливо похорошевшими от китайских обоев. Ей хотелось рассмотреть эту сбившуюся вместе мебель, чья светлая обивка и золочёное дерево притягательно поблёскивали даже в самом тёмном углу чердака.

Это и в самом деле был самый тёмный и самый дальний угол. Случайно ли так вышло, или существовала особая причина, чтобы сгрудить эти вещи подальше от глаз? К ним даже не было свободного прохода, хотя в планировке большинства переулков, ведших от одной багажной или мебельной деревушки к другой, чувствовался некоторый порядок. К этой деревушке, пристроенной к стене, не вела ни одна дорожка. Она стояла в тупике, и перед ней — намеренно ли, случайно ли — была воздвигнута баррикада; не очень высокая, но всё же стена, целая цепь препятствий, о которые легко было споткнуться, сложенная из никчёмного хлама. Если в этой стране вещей, осуждённых на изгнание, мог существовать свой угол особой опалы, то он был здесь.

Перелезая через баррикаду, подныривая под неё и протискиваясь между множеством странно подобранных предметов, незваная гостья добралась наконец до цели, изрядно помятая. Мебельная деревушка, как она обнаружила, состояла из гарнитура кресел и диванчиков, обитых голубым атласным шёлком, с затейливо резными позолоченными рамами. К ним прилагались столики в том же роде, пустая стеклянная витрина, два длинных зеркала с мраморными полочками под ними, а также чрезвычайно нарядный комод и кровать из золочёного тростника и дерева, с амурами, державшими гирлянды резных роз.

Барри, по давней привычке, заговорила сама с собой вполголоса.

— Господи помилуй! — воскликнула она так неизящно, что хорошо ещё, мисс Хепберн не могла её слышать. — И такие вещи — в этом доме! Они похожи… похожи на канареек в скобяной лавке. Кому они могли принадлежать?

И вдруг ответ сверкнул у неё в голове, и кровь ударила ей в лицо, словно от жгучей пощёчины, какие прежде давала бабушка:

«Это вещи моей матери!»

Какое оскорбление — запихнуть эти следы исчезнувшей в тёмную дыру, где их вид не мог оскорбить ничьего самодовольно-праведного взора! Какими легкомысленными, какими тонко-юными казались они даже в пыли и в этой — Барри была в ярости уверена — незаслуженной опале! Вот она, тайна запертого чердака!

На Барри порою находили минуты ненависти к бабушке: в такие минуты ей думалось, что она с радостью увидела бы, как над мрачной старой пуританкой смеются, как её унижают, даже как мучат. Но стоило воображению дойти до мучений, и у Барри всякий раз не хватало духу: в мыслях она уже спасала жертву. Однако никогда ещё она не ненавидела миссис Макдональд так действенно, так горячо, как теперь.

— Моя мать! — сказала она снова. — Как смела эта злая старая тварь быть с ней такой жестокой!

Барри была уверена: это — следы того, что мать её когда-то жила в этом доме. Историю всех прочих женщин, обитавших здесь со времени постройки дома в семнадцатом веке неким Александром Хиллардом, предком бабушки, она знала. Судя по портрету над камином в столовой, это был, должно быть, сухой, неприветливый старый ханжа, достойный пращур Энн Хиллард, вышедшей замуж за дедушку Барри, Джона Макдональда из Друма. Барри часто говорила себе, что не чувствует в себе родства с бабушкой. Ей хотелось быть вся — Макдональд и ещё — тем, чем была её мать. Но именно этого она и не знала, и никто на свете не хотел сказать. В этом была её обида, великая, неугасимая обида и вместе с тем тайна её, в остальном ничем не примечательной, жизни; заговор молчания, державший эту тайну за семью печатями.

Из-за «запрета», наложенного миссис Макдональд, мать стала для Барри идеалом. Девочка чувствовала: всё, что бабушка осуждает, должно быть прекрасно и достойно любви; а сказано было достаточно — и ещё больше высказано молчанием, когда молчание означало приговор, — чтобы понять: старая женщина ненавидела свою невестку.

Всё, что Барри знала о недавнем прошлом своей семьи, сводилось к тому, что родня её отца некогда была богата и знатна настолько, насколько обязывало их имя.

Они были Макдональды из Друма, с острова неподалёку от Ская, но состояние своё потеряли; и когда старая миссис Макдональд была ещё молодой замужней женщиной — казалось невероятным, что она когда-то могла быть молодой!

— она с мужем и единственным сыном приехала в её прежний дом близ Карлайла.

Этот единственный сын вырос и женился на Кое-ком — или, по бабушкиным меркам, ни на ком: на существе, стоявшем за чертой всякого приличия.

Невеста, должно быть, вскоре умерла, потому что даже память Барри, такая растяжимая, что вмещала первые шаги без чужой руки и первые слова, сказанные без подсказки, не сохранила ни уголка для образа матери; зато образ отца стоял перед ней почти болезненно отчётливо.

Это был молодой человек — очень высокий, очень худой, очень печальный и очень смуглый.

Слишком уж хорошо было бы, окажись он незапертым!

— Мама…

мама!

Глава вторая

II

Глава третья

III