Холм Венеры — фрагмент

Глава первая

Он громко засмеялся ей в ответ, захваченный вихрем своего бешеного бега; в небе и на земле не было для него ничего, кроме исступления желания. Огонь жизни — той самой жизни, которую он отверг, — струился по его жилам; погоня была для него самой жизнью: ликующей, всепобеждающей, высокой. Он не смотрел на дорогу. Впереди чернели великие леса. Ещё один скачок — и он уже был под их сенью. Луна исчезла в чёрной чаще деревьев; вместе с нею растаял и призрачный образ — ушёл, как дымный венок или сон, теряющийся во мраке. Франческо покачнулся в седле; его конь, с поводьями, свободно лежавшими на шее, гремел дальше сквозь сырую лесную тишину, где тяжело висела ночь, а потом вырвался на простор, и там дорога снова забелела под луной — пустынная, безотрадная.

И наконец луна пропала, свет угас во всём мире, и он понял, что душа его низринута во тьму внешнюю. Мысль в нём умерла. Он не знал, жив он или мёртв, да и знать не хотел. Он пребывал в туманной пустоте серого беспамятства, страшно лишённой всякой мысли и всякого чувства.

Так ехал он дальше по дороге к своей судьбе.

Конец Книги первой.

Книга вторая

ПАЛОМНИЧЕСТВО

ГЛАВА I

КАНУН САНТА-МАРИЯ-АССУНТА

На вершине конического холма, поднимавшегося над огромным амфитеатром лесов, что окаймляют солнечные равнины Апулии, на развалинах храма Аполлона и в роще, некогда посвящённой Венере, здесь, в шестом веке, возник образец западного монашества — обитель Монте-Кассино.

С её залитых солнцем высот взор с одной стороны простирался к Арпину, где родился князь римских ораторов, с другой — к Аквину, уже прославленному как родина Ювенала. Едва ли нашёлся бы папа или император, чьё имя имело вес в истории, кто не был бы лично связан с её судьбою. Со своих горных круч она видела, как готы, лангобарды, сарацины и норманны опустошали землю; была свидетельницей смертельной борьбы гвельфов с гибеллинами, поражения Рима и угасания императорских династий.

К залу капитула великого ордена Бенедикта Нурсийского, вознесённого на этой предназначенной свыше высоте, Франческо медленно и устало поднимался. После ночи, ещё беспокойнее прежней, он весь день был в пути, желая — и вместе с тем страшась — увидеть свою конечную цель. И когда он медленно въезжал на холм, сердце его падало под одной лишь тяжестью страдания.

Наступал вечер.

Необъятное безмолвие, исполненное печали, опустилось на мир. Дальние горы терялись в своде розового огня, раскинувшемся почти до самого горизонта и окаймлённом полосой бледного золота. Лишь на западе, словно сама Святая Гостия, солнце, окутанное золотистым туманом, висело в небе над таинством моря. Медленно менялся свет. Наступал миг благословения Святыми Дарами. Широкие языки пламени скользнули по небесной тверди; холмы загорались от небесного сияния. Через весь мир пролегла тень Горы. Земля казалась дымящимся кадилом.

Франческо, словно во сне, смотрел через всю землю. Далеко-далеко, на умбрийских равнинах, огонь сиял, как звезда, упавшая на землю; за ним другой, третий. Кастеллаццара запылала на горе; Прочено, Аквапенденте, Эльчиола и Паладино — на равнинах. Торре-Альфина, высоко в горах, зажгла свой сигнальный огонь; Сан-Лоренцо в долине ответил ей. Каждое селение пело «Магнификат», и холмы отзывались: «Сальве Регина!»

То был канун Успения Богоматери, Санта-Мария-Ассунта.

Сверху, из монастырских галерей, доносилось тягучее гудение множества голосов. Казалось, оно не нарушает тишины, а только сгущает её.

Наконец он остановился перед большими южными воротами обители. Он натянул поводья, но с седла не сошёл. Вдруг его одолело чувство такой силы, что голова его склонилась сама собой, и с губ сорвался глубокий, надломленный стон. После трёх дней свободы, блаженной сверх всякого слова, ему предстояло теперь войти в эти ворота, которые запрут его вдали от живого мира, вдали от мира людей, быть может, на всю оставшуюся жизнь. Три коротких дня! Этого малого срока хватило, чтобы с души его сошла глухая кора бесчувствия, которой он силился её укрыть. Теперь она опять оставалась без покрова под плетью внутреннего бунта, от которого он отшатывался с ужасом. Участь узника, помилованного и вновь приговорённого к смерти, легко было сопоставить с той жизнью, на которую он должен был добровольно обречь себя, — с бесконечным существованием в религиозном рабстве, где от однообразия, давившего душу, не было выхода, кроме смерти.

Почему же выхода нет? Франческо стоял один в сгущавшемся сумраке. В обители никто не был предупреждён о его возвращении. Он ещё мог... Сжав губы, он спрыгнул с коня и подал обычный знак.

После недолгого ожидания появился брат-мирянин, отворил ворота, и Франческо Виллани вступил в ограду Монте-Кассино.

Не объясняя причин своего появления, он попросил немедля провести его к приору. Монах, позаботившись о коне Франческо и исполнив его просьбу, вскоре вернулся и предложил следовать за ним. У кельи приора провожатый постучал. Дверь отворилась внутрь, и Франческо вошёл один.

Приор только что окончил особое молитвенное правило в маленькой молельне, примыкавшей к его покою, и теперь сидел за тяжёлым дубовым столом; на столе лежал затейливо расписанный пергамент, и от его лазоревых и золотых буквиц Франческо, содрогнувшись, перевёл взгляд на фигуру Ромуальда, приора Монте-Кассино.

Его высокий, могучий стан был так иссушен бдениями и постами, что напоминал скелет великана. Он взглянул на юношу, чей изысканный наряд и придворная осанка не остались бы незамеченными и в самом блестящем собрании, с суровостью, к которой примешивалась безучастность, какую вполне могли породить старость и долгие годы одиночества; затем, произнеся несколько кратких слов приветствия, почти не облегчивших чувство покинутости, тяготившее Франческо, он велел юноше сесть.

Не пытаясь ни оттянуть минуту, ни прикрыть дело окольными речами, сын Великого магистра вложил отцовское письмо в руки приора, а сам отвернулся от этого живого напоминания о смерти, облачённого в одеяние, которое отныне и навсегда должно было стать его собственным.

Франческо опустился на скамью, меж тем как приор рассеянно взвешивал письмо в руке, словно ещё не решил, читать его или нет. Наконец он сломал печать, и при дрожащем свете факела, привлёкшем внимание Франческо к открытой двери молельни, Ромуальд медленно принялся читать. Пока он был поглощён письмом, взгляд Франческо скользнул в сумрачные глубины коридоров, открывавшихся за кельей Ромуальда; в полусвете они казались особенно мрачными, лежа в неверном мерцании каменных светильников, укреплённых в стенных нишах. Там и сям коридоры пересекали арочные пролёты; под ними оканчивались многочисленные лестницы, откуда галереи вели к верхним кельям обители. Свет пяти или шести каменных светильников выхватывал из темноты проповедническую кафедру, поддержанную столбом, вделанным в стену; и свет этот, казалось, скорее сгущал, нежели разгонял лежавший дальше мрак.

Пока Ромуальд читал письмо Грегорио Виллани, лицо настоятеля внезапно переменилось. Франческо этого не заметил: он был поглощён тем, что оглядывал всё вокруг, и безмолвно спрашивал себя, сумеет ли отрешиться от земной радости, от веселья юности, от томления плоти, чтобы стать подобием того одухотворённого самоотречения, каким был для него настоятель; выдержат ли силы его принятое решение.

Вдруг мрачная складка легла на лоб Ромуальда; от письма, дрожавшего в его руках, он поднял на юношу потускневшие глаза, и в них блеснул огонь. Франческо недоумевал, но недолго оставался в неведении.

Ромуальд, опершись правой рукой о стол, обратился к нему:

— Так ты сын Грегорио Виллани! И ты думаешь жить здесь, среди нас, пользоваться миром и уединением этих монастырских стен, которым твой отец всю жизнь был врагом!

При этих словах настоятеля Франческо вздрогнул.

— Я ничего не знаю ни об отцовских распрях, ни о распрях монахов, — сказал он.

Настоятель рассеянно кивнул.

— Ты воспитывался при дворе Авеллино?

— Такова была воля отца!

Ромуальд пытливо поднял на него взгляд.

— А теперь воля его — сделать из тебя монаха, чтобы ты искупал его собственные грехи!

Франческо опустил голову.

— Эту ношу нести мне.

В глазах настоятеля зажёгся странный свет.

— Значит, это не твоё собственное желание?

В лице Франческо не осталось ни кровинки.

— Я сам этого хочу!

Наступила короткая пауза.

— Ты верен памяти того, кто дал тебе жизнь лишь затем, чтобы её погубить, — сказал настоятель, кивая, и машинально взял со стола письмо. На лице его проступили признаки какого-то более глубокого, затаённого волнения; некоторое время он смотрел на юношу с мрачным участием и наконец произнёс: — Кто воспитан при дворе, тому жизнь в обители будет нелегка.

Эти слова подняли во Франческо целую волну воспоминаний. От них лицо его стало ещё бледнее.

— Я научусь её выносить.

Казалось, в бесстрастных глазах Ромуальда на миг мелькнуло сострадание.

— Мужественное начало новой жизни, — сказал он, — ибо я не сомневаюсь: тебе придётся остаться. Слово Его Святейшества — закон. Сегодня, так как вечерняя трапеза в трапезной уже окончена, ты поужинаешь со мной. Завтра сменишь эту одежду на более скромное одеяние.

Франческо, с мутной тоской в душе, молча кивнул, покоряясь.

В эту минуту вошёл монах с блюдом в руках; он поставил его на стол и, разложив всё по указанию настоятеля, оставил Ромуальда наедине с гостем.

Угощение вовсе не походило на ту узаконенную скудость, какую привыкли приписывать монастырской трапезе. По правде сказать, Франческо нашёл его куда щедрее, чем сулили его представления о жизни в обители.

Наконец, когда на блюдах уже ничего не осталось и последний кувшин вина был осушен, Франческо, сотворив положенное благодарение, поднялся.

В течение всей трапезы взгляд Ромуальда не отступал от юноши.

— Теперь — в капеллу святого Бенедикта; колокол уже зовёт, — сказал он, медленно вставая. — После повечерия тебя проводят в келью — твою собственную, в верхнем дортуаре. Идём.

Небольшая дверь в боковой стене покоя настоятеля выходила в узкий переход; они пошли по нему рядом, в полумраке, пока навстречу им не лег свет из капитулярной залы. Через это просторное помещение они прошли в самый главный храм обители, дальний конец которого открывался в прекрасную капеллу, много лет назад освящённую во имя основателя монастыря, святого Бенедикта Нурсийского.

Когда настоятель со своим спутником вошли туда, монахи уже собрались. Не один любопытный взгляд обратился к Франческо, пока он, шагая рядом с Ромуальдом, проходил вдоль коленопреклонённой братии.

Новизна всего виденного так занимала пришельца, что давнее и привычное богослужение, перенесённое в иную обстановку, не показалось ему здесь утомительным.

Губы его машинально шевелились, а глаза скользили по белой резной преграде перед алтарём и по колонне, что поднималась над нею, уходя из круга свечного света и растворяясь в верхней тени.

Стоило ему чуть повернуть голову, и он видел чёрный, словно колодезный, зев входа в большой храм; там, во мраке, одна-другая дальняя лампада, зажжённая кающимися монахами перед избранными святынями, мерцала крошечной звездой. Что же до длинных рядов коленопреклонённых монахов вокруг, то Франческо не находил в них никакой разницы с теми, кого знал и встречал в монастырях Апулии или видел в августинской обители Сан-Катальдо. Те же неприветливые фигуры, те же обритые темена, те же тусклые лица, для которых весь мир за монастырскими воротами был лишь краем, не знающим искупления. Они принадлежали к тем сонмам, из которых составлялось великое воинство Церкви; с их помощью она медленно, но верно утвердила свою власть над наследием императора Фридриха Второго; они были часовыми анжуйской крестоносной рати. Они не признавали иной воли, кроме воли гневливого, фанатичного первосвященника, тщетно искавшего способ избавиться от своего дражайшего сына и его алчных полчищ. К ним отныне предстояло принадлежать и ему; их привязанности должны были стать его привязанностями, их ненависть — его ненавистью. Напрасно вглядывался он вокруг, надеясь увидеть лицо, одухотворённое жизнью в монастыре; и пока он смотрел и недоумевал, последняя молитва подошла к концу.

Разрозненными группами, среди тихого гула голосов, монахи отходили от своих молений, на этот день уже оконченных. Франческо последовал за ними по коридору.

Вдруг чья-то рука легла ему на плечо. Он обернулся и встретил взгляд приора.

— Фра Амброджо проводит вас в вашу келью, — сказал Ромуальд, подозвав длинного, сухого монаха, который неловко глядел на пришельца. — Последняя, в западном крыле, — коротко распорядился приор; и Франческо молча поклонился и пошёл за своим призрачным проводником.

Он был слишком утомлён, чтобы желать разговора — даже чтобы справиться о своём коне.

Вскоре сын Великого магистра остался один в своей слабо освещённой келье. Она оказалась просторнее, чем он предполагал, и обставлена куда достойнее.

Глава вторая

На столе лежал свёрток с его вещами. Он небрежно развернул его, намереваясь вынуть только тунику на ночь. При этом из свёртка что-то выпало на каменный пол. Франческо нагнулся поднять. Это был маленький стальной кинжал, который сжимала его рука в роковую ночь возвращения из Сан-Катальдо. Не придав значения этому знамению, он сунул запретное оружие между листами миссала, положил книгу на стол, и там кинжал пролежал много долгих дней.

Потом он сел на постель, закрыв лицо руками.

Имя Иларии звенело у него в ушах; её образ наполнял всю его душу, до последней её крупицы. В приступе скорби, сотрясавшем всё его тело, он дрожал, как тростник под бурей; тщетно старался он собрать ум и сердце для молитвы.

Распятие над постелью плыло перед его глазами в туманной дымке. Лишь после долгой литании, повторённой машинально, Франческо удалось вернуть блуждавшее воображение к тайне искупления. Наконец одна телесная усталость одолела лихорадочное нервное возбуждение, и он лёг.

Долгая ночь прошла в непрерывной тьме и тишине. В этой совершенной пустоте, когда извне не доходило ни единого впечатления, Франческо мало-помалу утратил чувство времени. Ночная тьма казалась беспредельной, без начала и конца; но когда на ранней заре он пробудился, в глазах его стояли слёзы, а на губах было имя Иларии.

ГЛАВА II

КОНЧИНА КОНРАДИНО

Нескольких дней и недель в стенах Монте-Кассино было довольно, чтобы Франческо убедился: друзей ему здесь не обрести. Старший Виллани, в эпоху негласного снисхождения, не счёл нужным скрыть, в чём состоял проступок сына, и любопытные, недобрые взгляды, встречавшие его повсюду, вскоре дали это понять новопришельцу; тот внутренне содрогался, но переносил всё молча. Неизменный, нескончаемый круг, который многие тысячи человеческих душ выносили все годы своей жизни, прибавлял ему новое страдание; он чувствовал себя одиноким листом, сорванным ветром с приютной ветви; неужели и ему навеки выпадет покой без молитвы?

Так месяц проходил за месяцем — в тягостном, неизменном однообразии.

Был душный послеполуденный час в исходе лета.

Лишь немногие из монахов чувствовали в себе довольно сил, чтобы предаться обычным своим, вялым забавам; почти все разошлись по кельям в оцепенелой истоме.

Каков был его удел!

Глава четвёртая

ЗОВ