История любви Алиетты Брантон — фрагмент

Чтобы как должно понять людей этой повести и побуждения, ими двигавшие, необходимо с самого начала уяснить себе, до какой степени все они были англичанами в самой своей сути; до какой степени они были старомодны — в лучшем смысле этого столь часто искажаемого слова; и как трудно было даже Алиетте постичь, что в их жизнь вошла Любовь — подлинная, настоящая, — без разбора сокрушая все неписаные правила и все писаные законы, которым они хранили верность.

Ибо все эти люди — Брантоны, Фуллерфорды, Уилберфорсы и Кавендиши — были обычными, чинными англичанами, воспитанными в той школе, где цельность характера ценят выше одного лишь ума, где учат самообладанию, чувству собственного достоинства и умению рассчитывать на себя и где, в конечном счёте, верят в «честную игру».

Неплох этот кодекс — старинный английский кодекс «честной игры». Человечество многим ему обязано и ещё большим будет обязано. Но, как всякая дисциплина, он нередко тяжело ложится на отдельную человеческую жизнь; и тяжелее всего — на тех, кто, веря в этот кодекс, поневоле должен выбирать, по каким правилам играть: по правилам любви или по правилам обыкновенных несовершенных людей.

То, что Алиетта Брантон и Рональд Кавендиш играли по правилам, которые диктовали им любовь и собственная совесть, остаётся единственным оправданием — если оно вообще нужно — того счастья, которое они оба наконец обрели.

2

Среди английских семейств, о которых здесь идёт речь, род Фуллерфордов из Клист-Фуллерфорда был одновременно старейшим и наименее именитым — если судить по современным меркам «именитости». Йоменами по исконному происхождению, йоменами в душе они и остались: в век показного блеска они довольствуются тем, что тихо служат своей стране, а по окончании службы уходят в зелёную глушь Девоншира, где ведут скромный дом на скромные доходы, пока англиканскому Господу не будет угодно призвать их в иные пределы.

Отец Алиетты, Эндрю, родившийся в самом начале шестидесятых годов, последовал фуллерфордской традиции служения и, прежде чем выйти в отставку, стал младшим судьёй в одном безвестном колониальном суде. Женитьба Эндрю на Мари Шелдон — ему тогда было двадцать четыре года — наделала немало шума: Мари отреклась от строгого католичества Шелдонов ради едва ли менее строгого протестантства Фуллерфордов.

В этом браке, заключённом ценою самоотречения, всю тяжесть которого знала одна только мать Алиетты, родились два сына — оба в начале 1915 года сложили головы за отечество, — и три дочери: Ева, старшая в семье, в 1910 году вышедшая за капитана Девонширского полка Гарольда Мартина и со временем ставшая тем, что зовётся «женой полковника», — роль эту она исполняла превосходно; Алиетта; и Молли, младшая из всех пятерых.

Лишь после рождения в 1892 году второй дочери Шелдоны окончательно простили Мари Фуллерфорд измену их вере: Алиетта, названная в честь далёкой французской прародительницы, стала как бы знаком семейного примирения и, после смерти бабушки Шелдон, получила в наследство небольшой пакет консолидированных государственных бумаг — ещё одно подтверждение прощения. Вскоре после получения этого наследства, в декабре 1912 года, она — по причинам, которые станут ясны из нашего рассказа, — вышла замуж за Гектора Брантона, барристера Миддл-Темпла и далеко не последнюю величину в юридическом мире; а Молли, тогда долгоногая девчонка с мальчишескими повадками, нехотя вернулась из пансиона Уиком-Эбби, чтобы «помогать маме управляться со всем».

Молли «управлялась со всем», пока не погибли братья. Тогда она записалась в сестры милосердия. Тело её до сих пор свидетельствует об этой службе: три белых рубца — память о госпитале, попавшем под бомбы.

3

Хотя с точки зрения светского положения между Фуллерфордами и Брантонами почти нет различия, если оно вообще есть, Брантоны куда ярче сияют на виду у публики. Их имена попадаются в газетной светской хронике; их можно видеть при дворе, в опере, в «Рице». Словом, где бы ни собирался показной свет двадцатых годов, вместе с ним собираются и Брантоны; не потому, что они сами падки на показной блеск, а потому, что, будучи людьми своей поры, волей-неволей должны следовать общему течению, — это первым готов признать контр-адмирал Билли Брантон с той грубоватой флотской прямотой, которой пятнадцать лет вдали от морской службы почти не убавили.

— Чёртов пошлый торгашеский век; да только, на беду, часов вспять не повернёшь, — говорит контр-адмирал Билли Брантон своему брату, сэру Симеону Брантону, рыцарю-командору Королевского Викторианского ордена, недавно оставившему дипломатическую службу в ранге посла.

На это сэр Симеон после трёх бокалов портвейна, случалось, мягко возражал:

— А нам он не так уж дурно послужил.

И ведь это правда! Ибо Брантоны, по происхождению люди моря и бедные, как большинство офицеров Королевского флота, выработали почти непостижимое чутьё на супругов с состоянием.

Контр-адмирал Билли, глава клана, которому теперь уже шёл семьдесят пятый год, подчинился этому инстинкту, не дожив и до тридцати: из первого плавания в Австралию он привёз себе невесту, заметную дочь мельбурнской скваттократии; она родила ему двух сыновей, Гектора и Адриана, а после её смерти, в 1906 году, оставила столько денег, что старость его стала вполне покойной, хотя и весьма скромной в сравнении с житьём его младшего брата Симеона. Первая жена Симеона была из Стёрджисов, тех самых Стёрджис, Кэмпион и Стёрджис, фабрикантов быстрорежущей стали, а вторая, англичанка из Индии, ко времени начала нашей повести ещё весьма здравствовавшая, унаследовала изрядный пакет акций в главном предприятии своего отца — «Раниганджские джутовые и хлопчатобумажные фабрики, лтд.».

— И всё же, — если снова воспользоваться языком контр-адмирала Билли, — Симеон кормит в своих конюшнях довольно длинную вереницу непристроенных кобылок, а у меня всего пара жеребчиков, и те, кажется, способны сами добывать себе овёс.

«Жеребчики», Гектор, родившийся в семьдесят седьмом году, и Адриан, двумя годами моложе, действительно добывали себе овёс с похвальным усердием. Адриан избрал духовное звание и развил брантоновский инстинкт до такой степени, что уже в тридцать пять лет обеспечил себя дочерью епископа и паствой в Мейфэре, хотя надо отдать ему должное: свой стихарь с Хилл-стрит он сменил на защитный мундир капеллана в Святой земле и вернулся к дочери епископа лишь в начале 1919 года, когда она уже успела устроить ему удобное место викария в Хай-Муре — состоятельном оксфордширском приходе, в самом средоточии которого лежит адмиральский Мур-парк.

Тем временем муж Алиетты, убедив себя, что страна без него обойтись не может, стал королевским адвокатом и делил свои дни между судами общего права, где гонорары были тучны, хоть известность скудна, и уголовными судами, где, выступая обвинителем от короны, он временами блистал чрезвычайно.

Многочисленным и удачливым семейством выглядят эти Брантоны, когда знакомишься с ними всем скопом на трёх страницах «Кто есть кто». Но Джулия Кавендиш, урождённая Уикстон, некогда занимала там целую страницу одна!

4

Упоминание о «четырёх сёстрах Уикстон», об их «очаровательной» матери и «выдающемся» отце можно найти в большинстве воспоминаний середины викторианской эпохи. Теннисон посвятил стихотворение малютке Клементине. Поговаривали, что Роберт Браунинг не единожды останавливал коляску Мэй в Кенсингтонских садах. У Элис был роман, весьма туманный и вполне в духе её времени, с одним из менее знаменитых живописцев-прерафаэлитов.

Но после кончины Джозайи Уикстона — жена и книгоиздательское дело пережили его всего на три года — все его дочери, кроме одной, исчезают из художественной летописи. Мэй вышла за чайного брокера по фамилии Робинсон и в 1908 году осталась бездетной, но состоятельной вдовой. Элис скрылась вместе с Джоном Эдвардсом, чиновником Индийской гражданской службы, в Пенджаб — и в конце концов вернулась оттуда с желчным мужем и дочерью Люси, чтобы поселиться среди отставных англо-индийцев Челтнема. Клементина вступила в союз — менее напыщенное выражение здесь было бы недостаточно — с сэром Джоном Бентамом из Банка Англии.

Итак, продолжать литературную традицию выпало лишь старшей из Уикстон: она вышла за Мориса Кавендиша, преподавателя Оксфорда, родила ему сына Рональда и стала «Джулией Кавендиш, романисткой».

Любопытное свидетельство неблагодарности наших образованных классов: Кавендиши из Ратленда, чьи учёные заслуги по меньшей мере равны светскому блеску Брантонов, почти всей своей широкой известностью обязаны Джулии.

«Ибо в Джулии Кавендиш, — писала её некогдашняя подруга, “Дот” Фэнкорт, — перед нами подлинно великая викторианка. Она воплощает всё лучшее в той ушедшей школе: писательское мастерство, ныне, увы, презираемое. Её романы не безупречны; им, быть может, недостаёт той тёплой человечности, какую находишь у Чарльза Диккенса, у Уильяма Мейкписа Теккерея. Но, во всяком случае, это романы настоящей образованной англичанки, отражение благородной и верной души. Даже оставляя в стороне её дар рассказчицы, Джулия Кавендиш, с её глубокой верой в традиционные приличия, с её почтением к наставлениям протестантской церкви, к дисциплине и обузданию своего “я” ради общего блага, высится утёсом над водянистым потоком дешёвой эротики и ещё более дешёвого психоанализа, которыми одержимо большинство молодых писателей этой, слишком занятой собой, георгианской эпохи».

Итак, к нашему рассказу!

ГЛАВА I

1

Миракла, от Сент-Питера и Три-ту-э-Флаш, чистокровного рыжего коня, которому для стипль-чеза чуть недоставало класса, но который был куда как хорош для весьма мирного Мид-Оксфордширского охотничьего общества, только что вывели из денника, и кровь в нём играла. Заглядывая поверх кремнёвой стены, отделявшей ухоженный сад от только что вымытой плитки конюшенного двора в Мур-парке, он зоркими, ищущими глазами едва различал между стрижеными тисами краснокирпичный фасад скромного георгианского дома; окна его поблёскивали на мартовском солнце. Миракл знал, что от парадной двери через весь сад к белой калитке в стене конюшенного двора ведёт прямая дорожка; и вдруг, заслышав на ней шаги, он заржал.

— Ладно, ладно, ты, — успокоил Миракла его грум, маленький хромой человек с татуированными предплечьями и кривоватой улыбкой.

Белая калитка щёлкнула и открылась; показалась Алиетта.

Жена Гектора Брантона так и не приучила себя сидеть в седле по-мужски. Её небольшая фигурка в коротком чёрном костюме для верховой езды и свободном жакете выглядела вполне современно. На ней были обычный котелок, белый пластрон и лакированные сапоги. И всё же, несмотря на модное облачение, было в ней нечто старосветское; нечто — если воспользоваться старым словом — благородное.

Она закрыла калитку и медленно пошла через двор. В жёлтых перчатках она несла охотничий хлыст с ременной петлёй и кожаный футляр для сандвичей.

— Пристегните мне это, пожалуйста, Дженкинс, — сказала Алиетта.

Голос у неё был низкий, но каждая нота звучала совершенно ясно; в нём слышалась тень робкой застенчивости, тем более пленительная в женщине, так умевшей держать себя.

Пока Дженкинс возился с футляром для сандвичей и подтягивал подпругу, Алиетта держала Миракла за голову, ловкими пальцами успокаивая его морду, и объясняла — наполовину себе самой, наполовину коню, — почему не принесла ему сахару.

— Нет нынче сахару лошадкам, Миракл. У адмирала, во всяком случае. Билли сахаром не разбрасывается. Жаль, что ты не пьёшь портвейна, милый Миракл. Портвейна там вдоволь.

Тут она засмеялась — и словно на глазах стала другой. Лицо её, в покое гладкое, почти бесцветное, если не считать алых губ и больших золотисто-карих глаз под тёмными ресницами, вдруг рассыпалось сотней ямочек. Ямочки появились в уголках рта, на мягкой белизне овальных щёк, на сморщившейся верхней губе под маленьким тонким носом; даже — если приглядеться как следует — за ушами, плотно прилегавшими к голове.

Миракл стал нетерпеливо переступать; смех ушёл с её лица, и оно снова стало гладким, собранным.

— Эти подпруги затянуты слишком туго, Дженкинс.

— По-моему, нет, мэм.

— Отпустите их на одну дырочку, пожалуйста. На сборе можно будет подтянуть.

Теперь Алиетта говорила со спокойной уверенностью человека, который умеет обходиться и с прислугой, и с лошадьми; и с той же уверенностью, когда распоряжение было исполнено, наклонилась, чтобы просунуть палец между гладко остриженным боком и туго натянутой тесьмой подпруги. Когда она склонила голову под полями шляпы, её свитые в узел волосы на сливочной белизне шеи показались особенно ярко-каштановыми, почти цвета пламени в солнечном свете.

Миракл стоял довольно смирно, пока хозяйка подобрала поводья, подала левую, без шпоры, ногу в ладонь Дженкинса, села в седло, расправила юбку и как следует поставила ногу в стремя. Затем, из одной только охотничьей страсти, жившей в нём, он вскинул голову на трензеле, выгнул спину горбом и круто развернулся к большим арочным воротам, выходившим на большую дорогу.

— Тише, старина, — успокоила его Алиетта.

Она казалась слишком лёгкой всадницей для этого рослого, размашистого коня; но её маленькие руки уняли его без труда.

— У меня ведь времени с запасом, Дженкинс?

— Да, мэм. — Конюх вынул из молескинового жилета серебряные часы. — Ещё девяти нет, мэм.

Когда она спокойным шагом выезжала под аркой на большую дорогу, Алиетта видела по обе стороны от себя конюшни контр-адмирала Билли — почти пустые: в них оставались только вороной коб адмирала, багажный пони да огромное животное, похожее на кавалерийского коня, на котором по редким случаям выезжал её муж. Содержать лошадей нынче ещё дороже, чем детей!

2

Маленькая женщина и большой чистокровный конь, пританцовывая, двинулись налево по большой дороге; миновали скромный домик привратника адмирала Билли, наполовину скрытый тисовыми изгородями, с корабельной точностью подстриженными в башенки из тёмно-зелёного бархата; обогнули Мурский пруд и свернули на верховую тропу к Верхнему Мурсби.

Стояло чудесное утро первых мартовских дней. Земля под копытами кое-где ещё искрилась тонким морозцем, но промёрзлой твёрдости в ней уже не было. Резкую свежесть воздуха смягчало тепло. Над голыми верхушками деревьев, между которыми они шли рысью, Алиетта видела прозрачное, безоблачное небо. На вырубках, крест-накрест заваленных ещё не вывезенными лиственничными жердями, мягко светились первоцветы. Почти чудилось, будто на молодых берёзах уже проступала лиловая дымка.

Она перевела Миракла на шаг и ехала, думая. Мысли приходили к ней медленно и отчётливо: Алиетта была не из тех женщин, которым по душе брать препятствия наскоком — ни мысленно, ни верхом.

«Весна, — думала она, — ещё одна весна! И охота почти кончилась. Потом до будущей зимы — один теннис. Если не считать „сезона“. Как я не люблю этот „сезон“! Было бы не так дурно, будь дети. Можно было бы смотреть, как они ездят верхом в парке».

Лёгкая волна недовольства поднялась в ней и затопила мысли. Она подалась вперёд и похлопала Миракла по выгнутой шее. Под стриженой шерстью пробежала ответная дрожь.

«К чему самой себя терзать?

— подумала Алиетта.

— Да.