Человек, который поступил как должно — фрагмент

Люси раскрыла зонтик от солнца и прислонилась к безобразной железной ограде, отделявшей пыльные окна молельни от тротуара. Прихожане ещё не все разошлись. Двое или трое нескладных молодых людей стояли кучкой на мостовой и, делая вид, будто весело перебрасываются шутками между собой, украдкой косились на Люси, которую за десять миль в округе почитали красавицей. Шутки их, видно, касались её; поэтому Люси приходилось смотреть только в одну сторону, чтобы ненароком не встретиться с ними глазами, — она предпочла бы вовсе не замечать их докучливого существования.

Миссис Гарретт, жена бакалейщика, только что расспрашивавшая мисс Саймонс, маленькую хромую портниху, как поправляется её замужняя сестра после родов, — почему деревенские портнихи той поры, в жизни и в романах, почти всегда были хромыми? — подошла к Люси и сказала:

— Ну что, мисс Джослинг, как вам мысль расстаться с вашим молодым человеком? Не боязно отпускать его этакую даль, да ещё всё к дикарям да к диким зверям, как он сам рассказывал? Оно, конечно, дело хорошее и правильное — нести благую весть тем бедным голым чёрным; только я Гарретту и говорю: не след ему было заранее обручаться с девушкой, если, может, он и не вернётся, чтоб на ней жениться, а она потом лучшие годы просидит, всё ждёт да ждёт, да глаза себе выплачет без всякого проку. Впрочем, не моё это дело; небось вы уж к нему прикипели и за мою откровенность спасибо мне не скажете?..

— А вернулся он из Лондона — сущий джентльмен, это уж верно; и ах, как же гордилась его матушка, пока он проповедовал! Да и проповедовать-то он умеет! Половина слов у него для меня — всё равно что по-гречески… А может, они и вправду были по-гречески, коли на то пошло, — она засмеялась густым, тучным смешком. — Только вот почему Всевышнему греческий с латынью милее простого английского, а то и еврейского, я сроду понять не могла…

— А ведь я его помню, будто вчера дело было: тайком забегал к нам в лавку купить на полпенни сахарного леденца. Матушка его не любила, чтоб он ел между обедом и ужином, вот он и прятал свой леденец в кармане, пока не скроется у неё с глаз… Право, я всё дивлюсь, как это она решилась с ним расстаться: единственный сын, да и любит она его крепко. Но уж очень ей хотелось вывести его в джентльмены, вот и дала ему хорошее образование… А ваши-то отец с матерью как поживают?..

— О, совсем хорошо, благодарю вас, — отвечала Люси, недоумевая, отчего Джон так долго задерживается и обрекает её на эту утомительную болтовню, да ещё на неприятность выслушивать, как её личные дела обсуждают во весь голос, на слух воскресным прохожим Тайлхерста. — Они приехали бы из Олдермастона послушать проповедь Джона, но отец глаз не может отвести от сена, пока его всё не свезут, а мама теперь одна: сёстры разъехались... Вот я и выбралась к Бейнсам на денёк одна...

— И, миссис Гарретт, — продолжала Люси, слегка покраснев, — мне кажется, вы не совсем верно понимаете мою помолвку с Джоном Бейнсом. Меня... меня вовсе не надо жалеть. Скорее вам следовало бы меня поздравить. Во-первых, потому что я очень... э... люблю его и горжусь тем, что он посвящает жизнь такому делу; а во-вторых, потому что мне вовсе не придётся годами ждать свадьбы. Джон уезжает в этом месяце, а я поеду за ним через шесть или семь месяцев — только чтобы дать ему время устроить наш дом. Мы поженимся там, в Унгудже; там есть консульство...

Люси осеклась. Она уже собиралась привести и другие веские доводы в пользу своей помолвки, но лёгкая гордость не позволила ей дальше оправдываться перед миссис Гарретт — женой бакалейщика! А сама она — учительница народной школы! Ничего общего между ними быть не могло. Люси замолчала и отвела взгляд от красного лица миссис Гарретт и её синего капора — через белую песчаную дорогу, пылавшую полуденным солнцем, — к фасадам домов на противоположной стороне: маленькие лавки были закрыты, шторы опущены, и всё говорило о добропорядочном оцепенении воскресного дня... В эту неловкую паузу из двери ризницы при молельном доме вышел Джон Бейнс; миссис Гарретт добродушно кивнула и пошла своей дорогой.

Джону было около двадцати четырёх лет — он был ровесник Люси. Ростом он немного превышал среднего, но сложён был нескладно: плечи чуть покатые, руки длинные, кисти и ступни крупные; лицо с невыработанными чертами; нос грубоватый, мясистый, тупой на конце; рот широкий, с отцовской длинной верхней губой, над которой уже пробивались льняные усики, послушными концами загибавшиеся вниз навстречу молодой бородке, поднимавшейся от подбородка. Нижняя губа у него была всего лишь розовой полоской кожи вокруг рта, без ямки и изгиба, которые отделили бы её от широкого подбородка. Зубы — крепкие и белые, но стояли неровно; клыки выбивались из ряда. Глаза серо-голубые, и в них не без приятности поблёскивала живость. Волосы были слишком длинны для опрятности и всё же недостаточно длинны, чтобы придавать ему вид святого чудака. Желтовато-русые, они спускались по щекам и переходили в шелковистую бороду от уха до уха — спутанную, нестриженую, предоставленную самой себе бороду юноши, ни разу не знавшего бритвы. Свежий, розово-белый цвет лица местами портили прыщи и пятна отроческой поры. Люси, однако, находила его привлекательным: ему только недоставало немного лоску, и этот лоск она собиралась навести, когда они поженятся. Он и выглядел тем, чем был: добросердечным, простодушным, чуждым умственных тонкостей англичанином, настоящим англосаксом — с отменным аппетитом к простой пище, любовью к крикету, способным без особого труда держаться во всём чистоты и умеренности; не скорым на гнев, но, если его по-настоящему загнать в угол, способным впасть в ярость берсерка.

Избрав духовное поприще, он усвоил некоторую важность манер, плохо вязавшуюся с его мальчишеским обликом; ему приходилось в промежутках между играми, деревенскими танцами и лёгкими ухаживаниями вспоминать, что он отделён для дела Господня. Но муж из него вышел бы превосходный. Именно из таких людей за морем получались лучшие колонисты.

Джон молча подал Люси руку; она приняла её с ласковой непринуждённостью и раз-другой похлопала по рукаву ладонью в лайковой перчатке. Эти влюблённые вольности Джон принимал с некоторой торжественностью. Пока они шли по залитой солнцем главной улице, разговор между ними почти не клеился; но, свернув в старый тенистый переулок, тянувшийся меж красных кирпичных стен, заросших плющом и оксфордским крестовником, — а за стенами поднимался шпиль Святого Михаила и высокие деревья церковного двора, — оба они немного забыли о приличиях. Джон взглянул вниз, увидел свежее хорошенькое лицо Люси, поднятое к нему, поспешно огляделся — никого поблизости не было, — наклонился и поцеловал её. После этого он принял довольно глупый вид и зашагал дальше огромными шагами.

— Не так быстро, милый Джон; ты меня совсем тащишь. Нам вовсе незачем спешить. Расскажи, как ты провёл последние дни в Лондоне?

— Ну, в среду я ездил к поставщикам снаряжения — смотрел, как упаковывают мои ящики; в четверг простился со всеми друзьями в Бейсуотерском колледже. Вечером в часовне на Эджвер-роуд было прощальное богослужение: Томаса, Бейли, Андерсона и меня назначили в Восточно-Африканскую миссию. На другой день, в пятницу, с утра я ездил в Альберт-доки — убедиться, что мои ящики благополучно погрузили на «Годавери»; там же выбрал себе койку: мы с Андерсоном будем в одной каюте. Потом, после полудня, в Плимут-холле было большое публичное собрание. Председательствовал сэр Пауэлл Бакли; выступал Брентем, африканский путешественник, и ещё множество народу; закончилось всё молитвами и гимнами. Преподобный Пол Баркер, очень старый африканский миссионер, первым вошедший в Абеокуту, преподал благословение. Все пожимали нам руки и желали Божьей помощи в пути.

После этого трое братьев, назначенных в Миссию, и я, разумеется, вместе с Брентемом-путешественником, мистером Баркером и ещё несколькими лицами с кафедры отправились к сэру Пауэллу Бакли пить чай. Там нас, четверых новых миссионеров, представили старой миссис Доланд — той самой даме, которая, под водительством Божьим, столь щедро жертвует на Восточно-Африканскую миссию… А также капитану Брентему, только что вернувшемуся с восточного побережья…

— Признаюсь, он мне... не то чтобы понравился. То есть я никак не пойму, зачем он вообще пришёл и говорил на собрании: по тому, как он во время гимнов оглядывался по сторонам, я сразу увидел — сердцем он не с нами. В Плимут-холле он в своей речи главным образом налегал на выгоды, какие получает цивилизация, когда миссионеры открывают для неё новую страну: мол, мы обучаем туземцев ремёслам и тому подобное. А о бесценном благе для них — о том, что им возвещается Святое Евангелие и ветхозаветные обетования, — ни слова...

— В сущности... я не слишком быстро иду? Но отец рассердится, если мы опоздаем к обеду. В сущности, мне показалось, что Брентем склонен над нами посмеиваться. Говорят, он добивается места при правительстве и потому ищет расположения сэра Пауэлла Бакли...

— Потом в субботу, то есть вчера, я приехал сюда и... э... ну вот мы и пришли! Ты слушаешь?

Люси ласково сжала руку Джона, уверяя, что слушает; но в этот редкий июньский день в неподвижном, жарком воздухе, густом от запаха сена, было что-то усыпляющее, и она сама не заметила, как перестала тревожиться о скором отъезде жениха. Она на время забыла множество мелочей, которые собиралась ему сказать, и досадовала на собственное молчание. Между тем их прогулка кончилась: они стояли перед домом Джона.

Мистер Джон Паркер Бейнс, отец будущего миссионера, был фабрикантом шипучих вод и сидра. Его заведение располагалось на западной окраине Тайлхерста и портило красоту окрестных полей и беспорядочно раскинувшейся деревни пятном вызывающей пошлости и пестроты. Сама фабрика отличалась архитектурой самого простого рода: прямоугольное здание из красного кирпича, две высокие, закопчённые дымом трубы и несколько труб поменьше. По кирпичному фасаду крупными буквами было выведено: «Джон Бейнс и К°, изготовители шипучих вод».

Стояла воскресная тишина, ещё более явная оттого, что трубы не дымили, а дверь была заперта. Только дворняга лежала на солнце, да несколько перемазанных уток шлёпали мутную воду в грязной канаве, по которой фабричные стоки уходили в соседний ручей.

Невдалеке от главного корпуса стоял дом владельца, мистера Бейнса, унаследовавшего дело от отца своей жены и переписавшего его на собственное имя. Жилище семейства Бейнс, хоть и вышло из-под руки того же архитектора, утратило часть своей первозданной уродливости благодаря множеству внешних поправок. Густой покров плюща забрался на красные кирпичные стены и обвил безобразный оштукатуренный портик. Оконные стёкла были начищены до блеска и оживляли дом игрой света и тени. Сквозь них виднелись зелёные венецианские жалюзи гостиных, тусклые обороты зеркал и чистые белые кисейные занавески спален. На узкой полоске палисадника алели клумбы герани, вносившие в этот вид приятное пятно яркой краски.

У парадной двери, выкрашенной под дерево, ждала кошка, чтобы её впустили, — с таким видом, будто и она чуточку припозднилась, возвращаясь из церкви или молельни. Крепкий, сытный дух жареной говядины стоял в воздухе и заглушал запах сенокосных лугов. Когда мистер Бейнс-старший отворил дверь, это ещё сильнее подчёркивало ощущение грубоватого довольства, каким был пропитан весь дом, и умножило благочестивое удовлетворение кошки: выгнув чёрную спину, она жеманно потёрлась о воскресные брюки хозяина.

— Разумеется, вы опоздали, — отрезал мистер Бейнс. — Я так и знал. Мамаша там злая, как оса.

Миссис Бейнс, уже выступившая из столовой в узкую переднюю, не поздоровалась с ними, а только велела Элайзе подавать обед: мистер Джон и мисс Джослинг пришли.

Для Люси этот обед был не из приятных. Миссис Бейнс принадлежала к тем людям, от одного присутствия которых у неё пропадал аппетит. В глазах соседей она была женщина во всех отношениях добропорядочная: сурово благочестивая, неподкупно честная, распорядительная хозяйка и строгая мать. Но будущая невестка давно уже причислила её к людям, которых полюбить невозможно. Одно лишь нежное чувство выказывала миссис Бейнс — пылкую, хоть внешне и сухую, преданность единственному сыну. Но и это чувство, способное в глазах стороннего наблюдателя как-то оживить её бесцветную натуру, в домашнем кругу давало о себе знать не всегда приятно. Джону оно в детстве не раз оборачивалось безжалостной поркой за какой-нибудь малый ребячий грешок; а мужу служило предлогом к мелочной экономии: денег, отпущенных на учение сына, от неё заметно не прибавлялось, зато его собственные удобства часто страдали.

Для Люси любовь миссис Бейнс к Джону выражалась ещё и в ревнивых придирках к каждому её слову и поступку: как большинство матерей единственного сына, она не могла без обиды смотреть на то, что он отдаёт свои чувства любимой девушке, и заранее решила быть недовольной всякой, на кого бы ни пал его выбор для этого почётного места.

И потому, хотя Люси была хорошенькая, по здешним меркам недурно образованная, уже сама добывала себе хлеб учительством в народной школе, была дочерью весьма уважаемого фермера и семье Бейнсов знакома чуть ли не с пелёнок, миссис Бейнс находила в ней изъяны как раз потому, что она приглянулась Джону. Люси была англиканка; Бейнсы ходили в диссентерскую молельню. Она, стало быть, была тщеславна, привержена мирскому и совершенно не годилась в жёны миссионеру. Обаяние мирского отрицать не приходилось. Дьявол знал, чем приманить в свои силки. Поддавшись мирскому влиянию, человек доходил до того, что читал романы в день Господень и оспаривал библейское повествование о Сотворении мира.

Правда, Люси не насмехалась над Книгой Бытия, не говорила легкомысленно о Ноевом ковчеге, и никто не заставал её в воскресенье с романом в руках; но это ровно ничего не меняло. С этим её якобы интересом к ботанике, с разговорами об астрономии, о расстояниях до неподвижных звёзд и всякой такой чепухе она вполне могла мало-помалу соскользнуть в неверие. А уж её отношение к воскресному покою было просто возмутительно. Отец, конечно, был виноват: он подавал ей дурной пример; да и мать, бедняжка, слишком уж потакала дочерям. Но стоило вспомнить, что Люси так часто бывала с Джоном, не говоря уже о примере, который подавали Джоновы родители, — и можно было ожидать, что к этому времени она уж усвоит, как надлежит проводить день Господень.

Именно это последнее обстоятельство и натянуло отношения между миссис Бейнс и Люси в то самое воскресенье. Люси попросила Джона после обеда пройтись с ней. До его отъезда это была их последняя возможность спокойно поговорить наедине. Хотя Джон Бейнс унаследовал от матери строгость в вопросах воскресного покоя, он согласился на предложение Люси: отчасти потому, что был влюблён в неё, отчасти потому, что жизнь в Лондоне незаметно расширила его взгляды. На этот раз влияние матери оказалось бессильно поколебать его решение, и она не стала больше спорить. Но этот первый отпор её власти над сыном прибавил ей немало желчи.

— А?

— А что, ты придёшь меня провожать, Люси?