Жена прерий — фрагмент

Четверг, девятнадцатое 1 Суббота, двадцать первое 16 Понедельник, двадцать третье 33 Среда, двадцать пятое 41 Четверг, двадцать шестое 48 Суббота, двадцать восьмое 57 Среда, первое 61 Четверг, второе 64 Пятница, третье 67 Суббота, четвёртое 68 Понедельник, шестое 73 Среда, восьмое 80 Суббота, десятое 88 Воскресенье, одиннадцатое 91 Понедельник, двенадцатое 93 Воскресенье, восемнадцатое 101 Понедельник, девятнадцатое 103 Вторник, двадцатое 105 Четверг, двадцать второе 115 Суббота, двадцать четвёртое 119 Вторник, двадцать седьмое 128 Четверг, двадцать девятое 133 Пятница, пятое 136 Воскресенье, седьмое 137 Вторник, девятое 138 Суббота, двадцать первое 142 Воскресенье, двадцать девятое 150 Понедельник, седьмое 152 Пятница, одиннадцатое 153 Воскресенье, тринадцатое 155 Среда, шестнадцатое 156 Воскресенье, двадцатое 157 Воскресенье, двадцать седьмое 158 Среда, тридцатое 159 Четверг, тридцать первое 160 Воскресенье, третье 167 Четверг, седьмое 171 Суббота, девятое 172 Понедельник, одиннадцатое 175 Вторник, девятнадцатое 182 Воскресенье, тридцать первое 186 Вторник, девятое 188 Среда, семнадцатое 189 Четверг, двадцать пятое 190 Вторник, второе 191 Четверг, четвёртое 193 Среда, семнадцатое 194 Суббота, двадцать седьмое 195 Вторник, шестое 198 Понедельник, двенадцатое 199 Вторник, двадцатое 202 Понедельник, двадцать шестое 205 Среда, двадцать восьмое 207 Понедельник, второе 209 Четверг, пятое 210 Вторник, десятое 214 Понедельник, шестнадцатое 217 Вторник, двадцать четвёртое 220 Пятница, третье 222 Четверг, девятое 224 Среда, пятнадцатое 228 Пятница, семнадцатое 230 Суббота, девятнадцатое 231 Пятница, двадцать восьмое 233 Суббота, двадцать девятое 234 Воскресенье, тридцатое 236 Вторник, первое 237 Понедельник, седьмое 243 Воскресенье, тринадцатое 247 Понедельник, двадцать восьмое 249 Суббота, второе 251 Среда, шестое 252 Вторник, двенадцатое 254 Четверг, четырнадцатое 255 Среда, пятое 256 Воскресенье, девятое 260 Понедельник, десятое 262 Вторник, одиннадцатое 264 Среда, тринадцатое 265 Четверг, четырнадцатое 267 Пятница, пятнадцатое 269 Суббота, шестнадцатое 272 Понедельник, семнадцатое 275 Среда, девятнадцатое 276 Пятница, двадцать первое 277 Понедельник, двенадцатое 290 Среда, четырнадцатое 292 Четверг, пятнадцатое 295 Пятница, шестнадцатое 298 Воскресенье, восемнадцатое 307 Воскресенье, двадцать пятое 308 Вторник, двадцать седьмое 309 Среда, двадцать восьмое 310 Пятница, тридцатое 313 Воскресенье, первое 314

ЖЕНА ПРЕРИЙ

Четверг, девятнадцатое

Плюх!.. Это я, Матильда Энн! Это я бултыхнулась прямиком в омут супружества, не успев ещё влюбиться! Ах, Матильда Энн, Матильда Энн, мне необходимо с тобой поговорить! Пусть между нами шесть тысяч миль, всё равно ты должна быть моим предохранительным клапаном. Меня бы разорвало, если бы я не могла кому-нибудь выговориться. Здесь так одиноко, что впору идти и поверять душу сусликам. Это, душа моя, не письмо в двадцати частях и не дневник. Это коралловое колечко, о которое у меня прорезаются зубы одиночества. Потому что время от времени мне просто необходимо сесть и поговорить с кем-нибудь, иначе я сойду с ума — совсем, безнадёжно, до полного исступления — и начну обкусывать верхушки душистой травы! Может статься, эти листки никогда к тебе и не попадут. Но мне приятно думать, что когда-нибудь ты будешь читать их, страницу за страницей, когда я стану толстой сорокалетней женщиной, или — что вероятнее — когда Дункан приковывает меня цепью к столбу загона либо окончательно упрячет в палату с мягкими стенами. Ведь в прежние дни ближе тебя у меня никого не было, Матильда Энн; когда мне приходилось туго, ты всегда была посохом, на который я опиралась, спокойноглазая Тилли-тут-как-тут, никогда, казалось, меня не подводившая! И я думаю, ты поймёшь.

Но рассказать надо так много, что я едва знаю, с чего начать. Самое забавное во всём этом — я взяла да и вышла замуж за Другого. А ты ровно ничего не поймёшь, если я не начну с самого начала. Только, когда оглядываюсь назад, никакого начала будто и нет: ведь это лишь в книгах события в самом деле начинаются и кончаются в пределах одной человеческой жизни.

Одначе, как говаривал Чинки, когда я оставила тебя и Хитроумного Джека в этом твоём забавном каменном домике на Корфу и добралась до Палермо, леди Агата с Чинки оказались там, в отеле «Дез-Пальм», а яхта в гавани принимала уголь из бункеров какого-то случайного грузового парохода. Так я отправилась с ними дальше, в Монте-Карло. Плавание до самой Ривьеры выдалось скверное; меня жестоко укачивало, и эти дамы-романистки, которые так любят сажать своих героинь на частную яхту, не подозревают, что, когда на море не стоит прудовая тишь, обыкновенная яхта — едва ли не самое жалкое пристанище между небом и землёй. Но именно в Монте-Карло я получила телеграмму от дяди Карлтона: чилийская революция смела наши концессии на селитряные промыслы, и последний скромный запас бедной твоей Табби был разбит. Иначе говоря, я проснулась нищей и несколько часов даже думала, что домой придётся ехать на средства того монте-карлского дорожного фонда, который так деликатно отсылает прочь застрявшего без гроша авантюриста, прежде чем он успеет испортить средиземноморский пейзаж, пустив себе пулю в лоб. Потом я вспомнила о своём аккредитиве и твёрдо, хоть и печально, рассчитала бедную Гортензию; она сквозь слёзы уверяла, что пойдёт со мной куда угодно и без всякой мысли о жалованье (вообрази: попасть в зависимость от горничной, перед которой ты в долгу на таких уравнительных основаниях!). Но я была непреклонна: я понимала, что с положением всё равно придётся считаться — теперь или позже.

Итак, я подсчитала свой аккредитив и обнаружила, что между мной и нищетой стоит ровно шестьсот семьдесят один доллар американскими деньгами. Потом я послала телеграмму Теобальду Густаву (такую сжатую, что он принял её за шифр), а позднее выяснила, что он всё это время слал цветы и шоколад в отель «Де-л’Атене», где длинные коробки исправно громоздились ярусами, точно гробы в морге. Затем тётка Теобальда, баронесса, нанесла мне визит по всей форме. Она приехала в своём смешном старомодном низеньком ландо, где выглядела точь-в-точь как устрица на половинке раковины, и так многозначительно говорила об опасности браков между людьми разных стран, что я не сомневалась: она старается отвадить меня от моего прекрасного, царственного Теобальда Густава, — отчего я совершенно спокойно и торжественно объявила ей, что намерена вытащить Теобальда из всех этих младших статс-секретарств, которым место разве что в романах Оппенгейма, и устроить его в обувное дело в каком-нибудь славном городке Новой Англии!

Из Монте-Карло я сразу махнула в Париж. Двумя днями позже, о чём собиралась тебе написать, да так и не написала, я села в шербурский поезд к пароходу. И там, у поручней, едва я ступила на «Балтик», стоял Другой Мужчина — а именно Дункан Аргайл Маккейл, в совершенно чудовищном английском макинтоше, жёлтом, клетчатом. Завидев меня, он на миг утратил всякое выражение лица: прошлым октябрём он заглядывал в Банф, когда мы с Чинки и леди Агатой провели там неделю. В Банфе он был очень мил, и я к нему весьма расположилась. Но когда Чинки заметил, что он, по его выражению, «слишком усердствует», и потихоньку предупредил Дункана Аргайла насчёт Теобальда Густава, вышеупомянутый Д. А. удрал обратно на своё ранчо, даже не простившись со мной. Ведь Дункан Аргайл Маккейл вовсе не ирландец, как ты, пожалуй, и сама со временем заключишь по его имени. Он канадский шотландец, всего-навсего инженер-строитель не у дел, подавшийся в фермеры на Северо-Западе. Но я сразу увидела, что он джентльмен — терпеть не могу это слово, но где взять другое? — и что он бывал в хороших домах, ещё прежде чем узнала, что он учил герцогиню С. охотиться на горных баранов. Он ездил в Англию добыть капитал для кооперативного предприятия по выращиванию пшеницы, но потерпел неудачу: в Англии сейчас всё так шатко.

Но ты женщина, и, прежде чем я пойду дальше, тебе, конечно, захочется узнать, каков Дункан с виду.

Так вот, на своё имя он нисколько не похож. Запад вытряс из него изрядную долю ковенантерской суровости. Он высок, сухопар и широкоплеч; глаза у него карие, с желтовато-ореховыми крапинками, губы — точь-в-точь как у голбейновского «Астронома», а кожа почти так же неприлично смугла, как у индейца. В общем, случись Лине Кавальери выйти за лорда Китченера и окажись у них тридцатилетний сын, я совершенно уверена: он был бы, как говорят ирландцы, вылитый мой Дункан Аргайл. А Дункан Аргайл, он же Динки-Данк, довольно сдержан и молчалив и, боюсь, несколько властен, однако не так, каким, пожалуй, мог бы быть Теобальд Густав: нынешний немец, при всей своей силе, на мой взгляд, сродни волынке — мягкости в нём маловато.

И всю дорогу через океан Динки-Данк был так хорош со мной, что у меня порой перехватывало дыхание. К тому же он держался довольно дерзко: стиснув зубы, глядел в лицо немецкой опасности, — и я до того к нему привязалась, что втайне решила: мы всегда останемся добрыми друзьями, старомодными, честными, платоническими друзьями. Но беда с платонической любовью в том, что она то оказывается слишком приятной, чтобы оставаться платонической, то слишком платонической, чтобы быть приятной. Поэтому мне пришлось прямо смотреть на грудь его ужасного английского макинтоша в жёлтую клетку и сказать Динки-Данку правду. А Динки-Данк слушал, крепко сжав свой астрономический рот, впрочем, нисколько не смущённый. Его уверенность меня тревожила. В ней было спокойствие человека, который придерживает козырь. И только когда невозможная крошка-жена невозможного великана-лесопромышленника из Сагино, штат Мичиган, показала мне парижский «Herald» с телеграммой о том, как эта паучья русская танцовщица Л—— едва не погибла в автомобиле Теобальда там, в Лонг-Бич, я поняла: козырная карта в самом деле была — и Динки-Данк оказался слишком благороден, чтобы ею воспользоваться.

Следующие три дня мне пришлось много думать.

Когда Теобальд приехал из Вашингтона и встретил пароход, совесть моя была неспокойна, и я, пожалуй, осталась бы с ним самою добротой, если бы не его собственническая манера — прежде, между прочим, она меня ничуть не задевала, — да ещё то, что я уже знала. Мы завтракали в зале Делла Роббиа, в «Вандербильте», и я как раз выуживала из пудинга Нессельроде засахаренные каштаны, когда вдруг — разом — поняла: баронесса была права, и за иностранца я никогда не выйду. Это грянуло во мне, как гром. Но, должно быть, где-то там, в сенате инстинкта, где подобные дела обсуждаются в глубине, в тайных палатах нашей души, весь вопрос уже был разобран, оспорен до конца и поставлен на голосование. И, несмотря на то что Теобальд Густав всегда казался мне ближе к полубогам Уиды, чем всякий другой мужчина, какого я знала, голоса были поданы против него. Мой герой перестал быть героем. Разумеется, я и прежде замечала за этим героем, что он, как немец, временами смотрит на наше мироздание как на огромный универсальный магазин, а на землю — как на тот самый отдел, где Августейший Хозяин поставил его старшим распорядителем. Я считала его своим Железоглотом, своим рослым белокурым бряцателем саблей. Но с последним каштаном у меня открылись глаза, и я вдруг откинулась на спинку стула и стала смотреть на красивое розовое лицо Теобальда — на его синие, как крупповская сталь, глаза и надменно вздёрнутые кончики усов. Он, должно быть, увидел на моём лице этот оценивающий взгляд, потому что, при всём своём пруссачестве, замешанном на железе и крови, нахмурился, словно обиженный ребёнок. Но он был слишком дипломат, чтобы выдать себя. Он только сделался до того масляно-учтив, что мне захотелось ткнуть его соломинкой из мятного напитка прямо в этот стально-синий глаз.

Заметь, Матильда Энн: не было сказано ни слова, ни единого слога о том, что было тогда у нас обоих на душе. И всё же это была одна из самых больших минут жизни, Великий Водораздел целой судьбы, — а я продолжала есть Нессельроде, и Теобальд всё так же невозмутимо курил сигарету и с одобрением рассматривал свои безупречно ухоженные ногти.

Странно, но от этого мне стало тоскливо: я почувствовала себя ничьей и страшно одинокой на свете. Теперь я вижу всё яснее. Я знаю: то моё настроение родилось не из пустой прихоти. Оглядываясь назад, я понимаю, что Теобальд стал придирчивее, сдержанно враждебнее с той самой минуты, как я сошла с «Балтика». И вдруг до меня дошло: он втайне испытывал меня на прочность. Не стану утверждать, будто причиной было то, что моё приданое пропало вместе с «Селитряными копями», или что он проведал, что Дункан перешёл океан на том же пароходе, что и я, или что знал: скоро до меня дойдёт история с Л----. Но мои вещие косточки чуяли: впереди неладно. И духом я была так покинута и сиротлива, что, когда Дункан, наняв автомобиль, умчал меня в Уэстбери смотреть, как первая команда Грейт-Нека будет разбита Медоу-Брукскими охотниками, я поехала с бесшабашным весельем школьницы, сбежавшей с уроков и махнувшей рукой на всё, что бы там ни случилось. Динки-Данк увлекался лошадками для поло; как он объяснил мне, это вовсе не особая порода: просто иной раз родится подходящая, — а он разводил и продавал верховых лошадей клубам Коронадо и Сан-Матео и ребятам из Филадельфийской городской кавалерии. Да и самую игру он любил. Когда мы сидели рядом, он был таким настоящим, искренним, таким живым человеком, что я ничуть его не боялась и знала: мы можем стать добрыми приятелями; меня не смущали ни его внезапные уходы в молчание, ни английские башмаки с выступающими подошвами, ни сумасбродный лондонский галстук.

И я была счастлива — пока не прозвенел школьный звонок: на сей раз он принял вид телефонного звонка Теобальда в «Риц», с напоминанием о нашем обеденном уговоре. Обед вышел ужасный: чутьём я знала, что будет, и он таким же чутьём знал, что будет, и даже официант понял это, когда всё случилось, — потому что я швырнула кольцо Теобальда прямо в его величавую германскую грудь. Не стану рассказывать тебе, Матильда Энн, что довело меня до этого совсем не дамского поступка. Кадить самой себе я не намерена. Со стороны, может быть, всё выглядело дурно. Но ты, я знаю, поверишь мне на слово: он это заслужил. Одно только обидно: за ним осталось торжество первым разорвать дипломатические сношения. Говоря языком Шорти Мак-Кейба и моих соотечественников, он меня бросил! Минут через двадцать, приведя в порядок душу и припудрив нос, я уже обзванивала весь город, стараясь разыскать Данкана. Наконец я его нашла, и он бегом примчался в «Риц». Потом мы поймали на Пятой авеню старый конный хэнсом, какой-то уцелевший пережиток, и, грохоча, покатили через Центральный парк. Там я — та самая я, что некогда хвасталась семью предложениями руки и сердца и втрое большим числом поклёвок, — не мешкая и ничуть не стыдясь, сделала предложение моему Динки-Данку; хотя в нём слишком много джентльмена, чтобы не клясться, будто это отвратительная ложь и будто ради меня он пробился бы через целый акр греческого огня!

Не сошла ли я с ума?

Не ошибка ли всё это?

Люблю ли я моего Динки-Дунка?

...