Подлинное приключение — фрагмент

Глава первая

Но тут-то и возникало недоумение. Ей было сладостнее воображать всё это, чем переживать наяву. Чудесные сцены, какие разыгрывало перед нею её собственное воображение, никогда не становились явью. Те же, что случались в действительности, разочаровывали, раздражали, а в конце концов неизбежно становились ей попросту неприятны. От этого было никуда не уйти: идеальный возлюбленный её мечтаний, со всей его столь желанной нежностью, рыцарским благородством и преданностью, пусть в мечтах и являлся в облике хавбека, с его лицом и под его именем, всё-таки не был хавбеком. На расстоянии она могла обожать его; его присутствие было уже совсем другим делом.

Сознание этого приходило к ней постепенно. Даже нынешним мартовским утром она ещё не вполне отдавала себе в нём отчёт. Но сегодня утром случилось что-то, что всё изменило. Если последние три месяца она поднималась по едва заметному склону, то сегодня дошла до явственной ступени и поднялась на неё. Как ни странно, случилось это там, в аудитории, когда она стояла перед кафедрой профессора и поймала его взгляд, колебавшийся между нею и худосочной девушкой, которая хотела задать вопрос о Робеспьере. В этом взгляде была не одна только бессильная растерянная досада, и он научил её чему-то. Чему именно, она не сумела бы объяснить.

Хавбеку она объяснила это мартом.

— Вы смешны, я смешна, он смешон.

Лучше она, пожалуй, и не могла выразиться.

Они с хавбеком прошли молча с сотню шагов. Теперь они подошли к месту, где дорожка раздваивалась.

— Приятное вы сегодня общество, нечего сказать, — обиженно заметил он.

Она опять улыбнулась.

— Для самой себя я вполне приятное общество, — сказала она и протянула ему руку. — А вы в какую сторону?

Через минуту она уже шагала одна — плечи расправлены, лицо навстречу тёплому мартовскому ветру; она делала долгие вдохи, вбирая воздух крепкой, широкой грудью. Она только что, если говорить о душе, пережила день рождения.

В тот день после полудня она сыграла в баскетбол превосходно.

Глава вторая

Начало приключения

Было уже за пять, когда, окончив игру, приняв холодный душ, растеревшись и довольно небрежно одевшись, она вышла из гимнастического зала. Если она не хотела опоздать к обеду, ей давно пора было идти домой самым коротким путём.

Но бодрость, поднятая этим днём, всё ещё держала её. Хотелось сделать что-нибудь не по заведённому порядку. Даже лишняя миля пешком перед тем, как свернуть к надземке, могла бы утолить её лёгкий голод по приключению. Да и, по правде сказать, она любила чуточку опаздывать к обеду. Куда приятнее было ворваться в дом свежей струёй, когда всё уже собралось вокруг стола, чем полчаса праздно слоняться в той ничейной полосе дня, когда близость обеда не даёт заняться ничем, кроме ожидания.

И вот, с тетрадями под мышкой, в расстёгнутой вязаной куртке, она широким, добрым четырёхмильным шагом двинулась на север. В университетских окрестностях её то и дело окликали знакомые — и девушки, и юноши. Но, хотя она весело махала им в ответ, шаг её был так целеустремлён, что отбивал всякую охоту навязаться в спутники. Все они сегодня казались ей совсем юными. И все её студенческие занятия — тоже юными. Словно она как-то незаметно из них выросла. Она посмеялась над собой за эту мысль, но чувство от этого не стало менее настоящим.

Вскоре она заметила, что стемнело куда сильнее, чем полагалось в этот час; внезапно стихший ветерок и упорное мерцание молний объяснили причину. Когда она дошла до Сорок седьмой улицы, было уже ясно, что гроза разразится через несколько минут, и она решила не идти пешком, как собиралась, а проехать до надземки — до неё оставалось, пожалуй, ещё с милю. Промокнуть она нисколько не боялась, лишь бы потом можно было двигаться, пока не удастся переодеться. Но десять миль трястись в надземке, когда в ботинках хлюпает вода, а с волос каплет, — это не сулило ничего приятного.

На углу уже собралась порядочная кучка людей, ожидавших трамвая, и сам вагон, когда наконец подошёл, оказался набитым. Роза передала кондуктору пятицентовик через чьё-то плечо и отступила в угол тамбура. Внутри стояла страшная духота, и большинство только что вошедших, по-видимому, разделяли её мнение, что на площадке куда лучше. Всё шло недурно до следующей остановки, где дожидались ещё человек шесть будущих пассажиров. Они тоже торопились: дождь уже принялся лить самым решительным образом.

Кондуктор всё это время выкрикивал своим привычным, безучастным голосом: «Проходите в вагон, пожалуйста». Но теперь, в эту трудную минуту, голос его зазвучал с новой настойчивостью.

— Ну, живее, — объявил он, — придётся вам войти внутрь!

С подножки напирали вновь прибывшие, кондуктор напирал со своей стороны, и наконец ему удалось дать сигнал к отправлению. Ясная необходимость освободить место для тех, кто будет ждать на следующем углу, заставляла его продолжать загонять пассажиров внутрь; а овечья покорность американской толпы помогала ему.

С сожалением, вместе со всеми, Роза направилась к двери.

— Плату, пожалуйста, — резко сказал он, когда она проходила мимо.

Она сказала, что уже заплатила, но по какой-то причине — может быть, потому, что он устал к концу длинного рейса, а может быть, потому, что заметил в вагоне кого-то, кого принял за тайного ревизора, — он предпочёл ей не поверить.

— Когда это вы платили? — спросил он.

— Кварталом раньше, — сказала она, — когда вошли все эти люди.

— Мне вы не платили, — задиристо сказал он. — Ну-ка! Платите или сходите с вагона.

— Я уже заплатила, — спокойно ответила она, — и второй раз платить не стану.

С этими словами она двинулась вперёд, к двери.

Он перегнулся через свою маленькую загородку и схватил её за руку. Поступок, в сущности, был вполне естественный, — конечно, невежливый и уж никак не рыцарский. Всё же он, вероятно, вложил в свои пальцы лишь столько силы, сколько считал нужным, чтобы не дать ей пройти мимо него в вагон.

Но вышло из этого нечто неожиданное — такое, чего при обычных обстоятельствах не случилось бы. Однако в этот именно день иначе случиться и не могло. С самого утра день был особенный; без всякой видимой причины — волнующий, радостный, и напряжённая быстрая игра, душ, растирание, прогулка довели её до той высшей точки, которую инженеры называют «пиком».

Ну, кондуктор этого не знал. Если бы знал, он либо пропустил бы девушку, либо вложил бы в свою попытку остановить её куда больше силы. И первое, что дошло до его сознания, было то, что оба его запястья зажаты в её руках; что он тупо смотрит в большие, пылающие синие глаза — синий цвет, когда его разжечь, бывает гневным, — и ничего не понимая слушает голос, который говорит:

— Не смейте так ко мне прикасаться!

На этом происшествие могло бы и кончиться: кондуктор был совершенно ошеломлён. Если бы она сразу прошла в вагон, он не стал бы гнаться за ней. Но её тетради разлетелись во все стороны, их приходилось подбирать; к тому же двое-трое пассажиров нашли положение забавным и засмеялись, а это отнюдь не смягчило кондукторского нрава.

Роуз, собирая тетради, заметила, что ей помогает ещё чья-то рука — мужская, в перчатке. Выпрямившись, она взяла поданные ей тетради и сказала: «Благодарю вас», но не обернулась посмотреть, кому принадлежит эта рука. Всё её внимание было по-прежнему занято намерениями кондуктора. А намерения эти, по-видимому, нисколько не переменились. Пока она подбирала тетради, он дёрнул шнурок звонка, и вагон со скрежетом начал останавливаться.

— Платите за проезд, — повторил он, — или сходите с вагона прямо здесь.

«Прямо здесь» приходилось на середину того, что с виду было скорее озером, чем улицей; дождь хлестал с оглушительным шумом.

Она недолго колебалась, но прежде чем успела ответить, раздался голос — и Роуз сразу, с безошибочной уверенностью, связала его с той рукой в перчатке, что помогла ей собрать тетради; голос был суховатый, отчётливый, прекрасно поставленный.

— Это решительно возмутительно, — сказал он. — Молодая дама заплатила за проезд.

— Вы видели, как она платила? — потребовал кондуктор.

— Разумеется, нет, — ответил голос. — Я сел на прошлом углу. Она уже была здесь. Но если она сказала, что заплатила, значит, заплатила.

Кондуктор, казалось, даже испытал облегчение: наконец перед ним оказался мужчина, с которым можно было ссориться. Он разразился потоком наставлений, в выражениях, от которых попахивало серой; общий их смысл сводился к тому, что всякий, кого это дело не касается, волен, по собственному выбору, либо захлопнуть пасть, либо получить так, что у него башка с плеч слетит.

Роуз всё ещё не обернулась к своему заступнику. Но теперь она заметила: под серым ворсистым рукавом, свисавшим рядом с ней, вдруг напряглись крупные мышцы; рука в перчатке, помогавшая ей собирать тетради, сжалась в мощный кулак. Приятно было подумать, какой глухой звук вышел бы, если бы этот кулак встретился с чересчур бойкой челюстью кондуктора. Но допустить этого было нельзя.

Она заговорила быстро и твёрдо:

— Ещё раз платить я не стану; но, конечно, вы можете высадить меня из вагона.

— Ладно, — сказал кондуктор.

Девушка улыбнулась, заметив, с какой осторожностью, почти опасливо, он протянул руку к её локтю, чтобы провести её мимо поручня к ступеньке. По букве правил этим он и высаживал её из вагона. Она снова услышала отрывистый, отчётливый голос: на этот раз он повторял номер — «двадцать два — ноль — пять» или что-то в этом роде, — как раз в ту минуту, когда она с плеском ступила в озерцо дюйма в два глубиной, разлившееся в выбоине мостовой. Дважды звякнул звонок, вагон дёрнулся и пошёл; раздался ещё один всплеск, и рядом с ней в воду соскочила крупная фигура в сером.

— Я запомнил его номер, — сказал с торжеством тот же отчётливый голос.

— Но... — ахнула девушка. — Но зачем же, скажите на милость, вы сошли с вагона?

Это был уже не дождь: небо изображало Ниагарский водопад, и рёв воды почти заглушал их голоса.

— Зачем я сошёл с вагона! — прокричал он. — Да я бы ни за что этого не пропустил. Это было великолепно! Ведь чёртовски редко, — продолжал он, — встретишь человека, у которого достанет твёрдости постоять за принцип...

Он услышал короткий смешок, низкий и грудной, и сразу осёкся:

— Что смешного?

— Я засмеялась, — сказала она, — потому что вы обманулись. — И поспешно прибавила: — На тротуаре, кажется, всё-таки не так глубоко, правда?

С этими словами она побрела по воде к бордюру.

Он пошёл следом, потом опередил её и повёл к стене, которая давала — сравнительно, конечно, — некоторое укрытие.

— Так в чём же я обманулся? — спросил он.

В любой другой день она, вероятно, повела бы себя иначе: приняла бы в расчёт — хотя, может быть, и с лёгким презрением — правила поведения, подобающего леди, а наставлена в них она была безукоризненно. За сдержанность и осмотрительность говорило многое. Ночь была темна; улица, исхлёстанная дождём, пустынна; этот человек — решительно первый встречный; да ведь она даже лица его как следует не разглядела. Побуждение, заставившее его сойти с вагона, было по меньшей мере сомнительно. Даже если ничего зловещего за ним не крылось, это вполне могла быть галантность самого неприятного свойства. Мужчина мог вовсе не помышлять причинить ей телесный вред и всё-таки оказаться способен взыскать с неё какую-нибудь сентиментальную награду за то купание, на которое сам себя обрёк.

Её чутьё отвергало всё это. Звук его голоса, вся его — если так можно сказать — атмосфера были в точности такими, как надо. К тому же он не сделал как раз того, чего делать не следовало. Не пытался взять её под руку, пока они шлёпали через это озерцо к тротуару. Не стал выказывать рыцарски-нежную заботу о том, как сильно она промокла. А так как нынешние времена были всё-таки нынешними, она отослала к их изобретателю все соображения о том, что пристало леди, и отпустила поводья своему чутью.

Она снова засмеялась, отвечая на его вопрос.

— Весь обман в том, что я сделала вид, будто поступаю из принципа. А на самом деле я не стала платить второй раз за проезд потому, что у меня оставался всего один пятицентовик.

— Господи! — сказал мужчина.

— И этого пятицентовика, — продолжала она, — как раз хватит на дорогу до дому на надземке. До станции всего около полумили, а оттуда до дому — десять миль. Так что, сами видите, я уж лучше пройду эту полумилю, чем те десять.

— Да это же ужасно! — воскликнул он. — Нельзя ли... Вы не позволили бы мне...

— Ах нет, — сказала она, — не так уж всё скверно. Просто одна из тех глупостей, какие порой случаются с человеком, знаете. Когда я вышла из дому, денег у меня было немного — пятница всё-таки. А потом я заплатила за подписку на «Марун»...

Она не рассмеялась вслух, но он, и не видя её лица, понял, что она улыбается: голос её как-то зазвучал богаче...

— И в полдень я съела больше обыкновенного, так что у меня осталось всего десять центов. Я, разумеется, могла бы занять ещё у кого угодно; но, если бы не этот кондуктор, десяти центов мне хватило бы.

— Вы ведь подадите жалобу, правда? — настаивал он. — Пусть даже вы отказались платить второй раз не из принципа. И позвольте мне поддержать вашу жалобу: у меня ведь есть его номер.

— Пожалуй, вы заслужили это право, — сказала она, — ведь вы-то сошли с трамвая из принципа. Но... право, если мы не сумеем доказать — через кого-нибудь из пассажиров, понимаете, — что я действительно заплатила за проезд, там, вероятно, решат, что кондуктор поступил совершенно правильно. Он, конечно, взял меня за руку, но ведь я проходила прямо мимо него. И потом, подумайте, что я с ним сделала!

Он проворчал, что это вздор — кондуктор, по меньшей мере, повинен в чрезмерном рвении, — но больше не стал уговаривать её жаловаться.

— Подходит ещё один трамвай, — сообщил он, выглянув из-за края стены. — Вы ведь позволите мне заплатить за ваш проезд?

Глава вторая

Она помедлила. Дождь редел.

— Я бы согласилась, — сказала она, — если бы, честное слово, мне не хотелось больше пройтись пешком. Теперь я всё равно промокла насквозь, и приятнее будет... немного пройтись и отойти, чем втискиваться в тот вагон. Но спасибо вам, правда, очень, очень. Только вы-то его не пропустите.

Она протянула руку.

— До свидания!

— Я не стану притворяться, будто вас нужно провожать до станции надземки, — сказал он. — Я видел, что вы сделали с кондуктором. Нисколько не сомневаюсь: вы могли бы выбросить его из вагона. Но мне... мне было бы очень приятно, если бы вы позволили пройтись с вами.

— Да, — сказала она, — конечно! Мне тоже будет приятно. Идёмте.

Глава третья

План Фредерики и что из него вышло

В семь часов двадцать минут того вечера Фредерика Уитни была приблизительно в той же степени одета, в какой обычно бывала за десять минут до часа, на который звала гостей к обеду, — то есть всё же не настолько одета, чтобы не чувствовать: надо спешить.

Впрочем, обыкновенно это её не тревожило.

Уже десять лет она считалась признанной красавицей, и этот факт давно перестал её волновать.

Она принимала его спокойно, почти как должное, и, зная, на что способна, когда захочет, не огорчалась, если иной раз светилась далеко не в полную свою силу.

— Почему Родни?

Она кивнула.