Знак семи грехов — фрагмент

Глава первая

Если природное чувство и вынуждает меня умолчать об одном-единственном факте, то прибавлю: к обстоятельствам, о которых здесь пойдёт речь, он имеет самое малое, если вообще имеет какое-либо отношение. Он касается только меня; а ни одна женщина не станет за собственный счёт кормить пересуды. Скажу коротко: я намерена рассказать просто и прямо всё, что произошло, в надежде, что читатель подойдёт к этому с совершенно непредвзятым умом, а затем рассудит меня честно, беспристрастно и без той предубеждённости, какая обычно пристаёт к человеку с немалыми слабостями и с поступками, быть может, не всегда подсказанными мудростью.

Меня зовут Кармела Росселли. Я итальянского происхождения; в минувшем декабре мне исполнилось двадцать пять лет, и уже тогда — да, я признаю это без утайки, — жизнь мне была вконец постыла. Я единственная дочь. Моя мать, из вашингтонских Бернеттов, вышла замуж за Ромоло Аннибале, маркиза ди Пистойя, безденежного представителя флорентийской знати; после детства, проведённого в Вашингтоне, меня отправили во флорентийский монастырь Сан-Паоло-делла-Кроче — получать образование. Деньги моей матери позволяли маркизу жить с той беспечной широтой, какую он считал подобающей тосканскому дворянину; но, на мою беду, оба мои родителя умерли, когда мне было пятнадцать, и оставили меня на попечение троюродной сестры — женщины всего на несколько лет старше меня, доброй, до мозга костей американской, истинно женственной и — безраздельно мне преданной.

Так случилось, что в восемнадцать лет я приняла материнский поцелуй от серьёзной, с глубокими глазами, матери-настоятельницы, суор Марии, затем от всех добрых сестёр по очереди и вернулась в Вашингтон в сопровождении моей опекунши, Ульрики Йорк.

Как и я, Ульрика была богата; будучи изящна и хороша собой, она не знала недостатка в поклонниках. Несколько лет мы прожили вместе среди общества — дипломатического и всякого иного, — что вращается вокруг Белого дома, пока в один довольно скучный осенний день она, Ульрика, не высказала предложение, принятое мной с величайшей охотой:

— Кармела, я погибла нравственно и физически. Мне необходима полная перемена.

Я предложила Нью-Йорк или Флориду на зиму.

— Нет, — ответила она, — мне нужно укрепить и здоровье, и дух. Только Европа. Скажем, Лондон на месяц, Париж, Монте-Карло на январь, потом Рим до окончания пасхальных праздников.

— В Европу! — выдохнула я.

— А почему бы и нет? — спросила она. — У тебя есть деньги — сколько их там осталось, — и мы с таким же успехом можем уехать на год в Европу и пожить в своё удовольствие, вместо того чтобы прозябать здесь.

— Ты устала от Гая? — заметила я.

Она пожала красивыми плечами, поджала губы и принялась разглядывать свои кольца.

— Он стал слишком серьёзен, — сказала она просто.

— И ты хочешь от него сбежать? — заметила я. — Знаешь, Ульрика, я и впрямь думаю, что он тебя любит.

— Ну и что, если любит?

— Кажется, всего пару месяцев назад ты говорила мне, что он самый красивый мужчина во всём Вашингтоне и что ты совершенно потеряла из-за него голову.

Она рассмеялась.

— Я теряла её столько раз, что уже начала подозревать: этой весьма полезной части человеческой анатомии у меня вовсе нет. Но, — прибавила она, — тебе его жаль, да? Милая Кармела, мужчину никогда не следует жалеть. Ни один из них, право, не стоит сочувствия. Девятнадцать из двадцати готовы объясниться в любви любой хорошенькой женщине с деньгами. Вспомни своего ненаглядного Эрнеста.

При этом имени меня кольнуло.

— Я забыла его! — вспыхнула я. — Я простила… всё это в прошлом!

Она снова засмеялась.

— Так ты поедешь со мной в Европу? — сказала она. — Поедешь начинать жизнь заново? Забавная штука жизнь, правда?

Я ответила согласием. По правде говоря, я была рада случаю уехать от мест, которые каждый день напоминали мне о человеке, которого я любила. Ульрика это знала, но остерегалась впредь касаться горя, которое меня изнуряло.

Мы отплыли из Нью-Йорка, через неделю благополучно сошли на берег в Ливерпуле, а в тот же вечер уже были в лондонском отеле «Сесил».

Английскую столицу я знала плохо, но мы отыскали каких-то друзей Ульрики, живших в Саут-Кенсингтоне, и месяц, проведённый нами в городе дыма и тумана — стоял ноябрь, — оказался совсем не унылым. Я всегда считала Лондон печальным вторым изданием Нью-Йорка, однако была приятно удивлена множеством славных людей, с которыми мы познакомились в кругу, куда нас ввели друзья Ульрики.

Продолжая наше паломничество, мы отправились в Париж, а через месяц двинулись на юг.

Глава вторая

В вечер нашего приезда мы сидели в салоне ниццкого «Гранд-отеля», как вдруг кто-то произнёс моё имя. Мы обе быстро обернулись и, к нашему удивлению, увидели перед собой двух мужчин, которых отлично знали по Вашингтону. Один был Реджинальд Торн — темноволосый, необыкновенно красивый юноша лет двадцати двух; другой — Джеральд Кеппел, худощавый молодой человек с русыми усиками, лет на семь старше его, сын старого Бенджамина Кеппела, известного питсбургского миллионера. Джеральд был мой давний приятель; с Торном же я была знакома лишь поверхностно — встречала его раз или два на балах, где в Вашингтоне он числился среди самых завидных женихов.

— Ах, дорогая мисс Росселли! — воскликнул он с живейшей радостью, пожимая мне руку. — Как я счастлив вас встретить! Я и понятия не имел, что вы здесь. Джеральд обедал у меня, и мы увидели вас сквозь стеклянные двери.

— Значит, вы остановились здесь? — спросила я.

— Да. А Джеральд живёт у своего папаши. У него вилла в Фаброне. Вы давно здесь?

— Мы приехали в Ниццу только сегодня, — вмешалась Ульрика, — и до этой минуты не встретили ни одной знакомой души. Уверена, вы сжалитесь над нашим одиночеством, мистер Торн, правда?

— Разумеется, — рассмеялся он. — Полагаю, вы поедете в Монте?

— Вы, мужчины, ни о чём не думаете, кроме рулетки да обедов в «Пари», — укоризненно сказала она и прибавила: — Впрочем, разве мы стали бы хуже, если бы не имели вкуса к игре? Вам в этом сезоне везло?

— Грех жаловаться, — улыбнулся он. — Я прожил там дней десять. А Джеральду прямо-таки шла карта. На днях он трижды взял максимум на зеро-труа.

— Поздравляю, дорогой Джеральд, — одобрительно воскликнула Ульрика. — Вы оба как-нибудь отвезёте нас туда и дадите попытать счастья — если мистер Торн не возражает?

— С величайшим удовольствием, — ответил тот, взглянув на меня; и по этому взгляду я окончательно убедилась, что подозрения, возникшие у меня в Вашингтоне около года назад, были не совсем беспочвенны: говоря короче, я ему нравилась.

ГЛАВА II

НЕМНОГО О ЛЮБВИ

Наша, женская, ошибка в том, что мы слишком часто переоцениваем цену собственной миловидности. По-моему, хорошие туалеты для благополучия женщины и для мужского довольства не менее существенны, чем личная привлекательность. Как бы женщина ни была хороша собой, она наполовину теряет своё обаяние в глазах мужчин, если одевается неряшливо или без вкуса. Никому ещё не случалось видеть по-настоящему красивую парижанку. В большинстве своём они тонконосы, тонкогубы, с жилистыми шеями, желтоватыми лицами и, сказать прямо, безобразны; и всё-таки разве не они — благодаря одному только своему шику в одежде — самые привлекательные женщины в мире? Знаю, многие со мной не согласятся; но раз зеркало уверяет меня, что лицо у меня более чем недурное, а десятки мужчин подтвердили немое свидетельство моего трюмо, мне остаётся лишь признаться: все мои успехи и все мои невинные флирты начинались с притягательной силы тех изящных созданий, которые выходили из рук моей модистки. Женщины много жалуются, что приличных мужчин на всех не хватает; однако женщина, умеющая одеваться, вряд ли будет страдать от недостатка предложений. Американку всегда отличишь от англичанки, и несомненно, что своим сдержанным изяществом в рюшах и оборках они обязаны успехом на брачной ярмарке.

Да, сомнений не было: Реджи Торн мной восхищался. Я заподозрила это ещё в тот вечер, когда мы вместе вальсировали у Пендайменов, а потом болтали за мороженым; но для женщины танцевальные увлечения быстро стираются из памяти, и, по правде говоря, я забыла о нём до нашей внезапной и неожиданной встречи.

— Какое всё-таки счастье, что мы встретили Джеральда и Реджи, — сказала Ульрика полчаса спустя, когда мы сидели вдвоём в нашей гостиной, вдали от посторонних глаз. — Джеральд, бедняжка, ещё в Вашингтоне был немножко неравнодушен ко мне; а что до Реджи… он будет для тебя превосходным кавалером. Даже если миссис Гранди давно умерла и похоронена, всё же не слишком благопристойно постоянно мотаться в Монте-Карло без мужского сопровождения.

— Ты хочешь сказать, что они будут парой полезных мужчин, да?

— Разумеется. Их появление как нельзя кстати. Может быть, часть джеральдовой удачи за столом перекинется и на нас. Я бы с большим удовольствием отбила свои расходы в Монте.

— Я тоже.

— Не вижу причины, почему бы нам этого не сделать, — уверенно продолжала она. — Я знаю немало людей, которые выиграли достаточно, чтобы оплатить всё путешествие по Европе.

— У Реджи есть деньги, правда?

— Разумеется. Его отец подвизался на Уолл-стрит и умер человеком весьма состоятельным. Всё досталось Реджи, а матери назначили пожизненное содержание. Конечно, с тех пор он успел изрядно поистратись. Нельзя жить в Вашингтоне так, как живёт он, держать тандем и всё прочее на одни добрые намерения.

— Говорили, будто у Джеральда Кеппела нет ни доллара, кроме того, что старик выдаёт ему помесячно, — и, я слышала, выдаёт крайне скупо.

— Вполне возможно, дорогая Кармела, — отвечала она. — Но положение единственного сына миллионера могло бы быть и похуже. Старый Бенджамин — человек с причудами. Я несколько раз встречала этого старого чудака. Он привержен к тому, чего я в мужчине терпеть не могу: к бумажным воротничкам.

— Значит, ты берёшь Джеральда себе в кавалеры, а Реджи уступаешь мне? — засмеялась я.

— Да. Я ведь самоотверженна, не правда ли?

Она была в превосходном расположении духа: Джеральд Кеппел давно уже подпал под её чары, и теперь она собиралась воспользоваться им как провожатым в тот Дворец Наслаждений, который кто-то, пожалуй, предложил бы назвать «Под знаком семи грехов».

Ульрика была женщина вполне современного склада: хорошенькая, с мягкими волнистыми каштановыми волосами и карими глазами, перед которыми преклонялось и молилось немало мужчин; но под её корсетом, это знала одна я, билось сердце, откуда, увы, давно ушли и любовь, и участие. Возбуждение, перемены, флирт были для неё пищей и питьём; без них она не могла жить. Впрочем, не могла и я: живя с ней со времён монастырского пансиона, я впитала её светские взгляды и привычки, подогреваемые приступами нервов.

Через несколько дней, позавтракав с Реджи и Джеральдом в «Гранд-отеле», мы отправились в Монте-Карло двухчасовым «жёлтым» экспрессом.

Читатель, вам, вероятно, знакома панорама Ривьеры: эта полоса лазурного неба, лазурного моря, золотых берегов, пурпурных холмов, отороченных оливами и соснами; розы и герани, буйно разросшиеся по изгородям и ложбинам; на одной ветке — золотые апельсины и белые цветы. Бледная фиолетовая дымка Альп откликается фиолету долин; белые с золотом маргаритки испещряют склон, над которым, на скале, прилепилась старинная деревушка Эз; белые с золотом виллы усеивают дорогу, и белым с золотом отделано то Казино, где сосредоточены все человеческие пороки, — отделано со вкусом, белым и золотым, — Под знаком семи грехов.

Когда я впервые вошла в этот дикий, бурливый, душный игорный зал, где крупье механическими, резкими голосами выкрикивали: «Messieurs, faites vos jeux!» — и предостерегающе произносили: «Rien ne va plus!», я растерянно огляделась. Кто были эти жадные толпы нарядно одетых людей, теснившиеся вокруг столов? Неужели в самом деле существа цивилизованные — существа, которые любили, страдали и жили, как любила, страдала и жила я?

Как прекрасно было снаружи, на этой весёлой маленькой площади, где на террасе Café de Paris играл красный венгерский оркестр, а половина европейского большого света праздно прохаживалась и болтала. Как очаровательна была суровая Собачья Голова — тёмно-лиловым силуэтом на зимнем закате; старая бронзовая скала Гримальди, отвесно поднимавшаяся из бирюзового моря, а над ней — белая башня Монако и зубчатые стены Дворца; справа сияли топазом и янтарём Вильфранш и Сан-Жан, Эстерельские горы лежали ожерельем светящихся камней, а слева Бордигера покоилась у подножия, точно жемчужина у прекрасной шеи. И дальше была Италия — моя прекрасная Италия! Там, в прозрачном воздухе, напоённом запахом цветов, земля казалась раем; здесь, в этих удушливых золочёных залах, где дневной свет гасился плотными занавесями, а звон золота сливался с глухим гулом жадной толпы, был настоящий ад.

Несколько лет назад… ах, вот я уже оглядываюсь назад: Ульрика на этот раз ни при чём. Нет, я не должна думать. Я дала себе слово, записывая этот рассказ, — не думать, а стараться забыть все прежние несчастья. Стараться. Ах, если бы я могла утишить душу — окунуть её в такой глоток беспамятной бездумности, чтобы пришло забвение.

Страшно подумать, сколько женщина может вынести — и всё-таки жить. Какое счастье, что мир не умеет читать женское сердце! Мужчины могут смотреть нам в лицо, но правды не прочтут. Пусть внутри всё рвётся, мы умеем улыбаться; мы складываем свои печали, как птица складывает крылья, ибо они — часть нашего существа; мы умеем так глубоко прятать горе, что никто не узнает, какая тяжесть лежит на нас. Выносливость, сопротивление, терпение, страдание — всё это, увы, женское наследство. Даже за те немногие годы, что я прожила, мне досталась доля каждого из них.

Я стояла в смятении и смотрела на вращающееся красно-чёрное колесо рулетки и на жадный круг лиц вокруг него.

— Двадцать! Красное, чёт, пассе! — выкрикнул крупье, и два луидора, поставленные Ульрикой на последнюю дюжину, вместе с серебром, банкнотами и золотом сгребли в пользу банка.

Я думала о своей тайной печали. Думала об Эрнесте Камероне и сжала губы. Старая тосканская пословица, которой давным-давно учили меня флорентийские монахини, была правдива: Amore non è senza amaro — любовь не бывает без горечи.

Сын миллионера, стоявший у моего локтя, объяснял мне правила игры, но я его не слушала. Я помнила только человека, которого когда-то любила, — человека, чьей рабой была, — человека, которого простила, хотя он так жестоко меня покинул.

Только три вещи могли сделать для меня жизнь сносной: увидеть его лицо, услышать его голос, коснуться его губ.

Но этому не бывать, увы. Мы были разлучены навсегда — навсегда.

— Ну, сыграйте теперь, — услышала я рядом голос Реджи.

— Куда? — спросила я машинально, очнувшись от его слов и снова ощутив шумный зал вокруг себя.

— На линию, вот сюда, между девятью и двенадцатью.

Я вынула из кошелька луидор и небрежно подвинула его лопаточкой на указанную линию. Потом повернулась поговорить с Джеральдом.

— Ставок больше нет! — крикнул крупье.

Сотня голов подалась вперёд, следя за исходом.

Шарик с последним щелчком упал в одну из ячеек колеса.

— Девять! Красное, нечёт, манк!

— Вы выиграли, милая!

Глава третья

Глава III