Безмолвная преграда — фрагмент

Глава первая

Служащий у почтовой стойки подхватил пачку корреспонденции и проворно перебрал её тонкими пальцами. Уже сама форма вопроса подсказала ему, что Спенсера занимают письма, по большей части украшенные бесстрастными ликами прежних президентов Соединённых Штатов. Впрочем, и без того он, по давней привычке угадывать людей с первого взгляда, понял бы: молодой человек по ту сторону стойки — американец. Одет с безукоризненной простотой, строен, крепок, лицо волевое. Служащий вынул из пачки четыре письма. Его быстрые глаза заметили: на трёх стоял денверский штемпель, четвёртое пришло из Ледвилла.

— Пока всё, сэр, — сказал он. — Прикажете впредь посылать почту к вам в номер или оставлять здесь?

— Здесь, пожалуйста, в ячейке номер двадцать. Пока я пройду по своему коридору туда и обратно, мне успеют ответить телеграммой через океан.

Служащий почтительно улыбнулся. Он оценил не только длину коридора, но и цену, которую платил жилец апартаментов на втором этаже, с окнами на реку.

— Слушаюсь, сэр, — сказал он, ещё раз взглянув на Спенсера. — Я распоряжусь.

И он мысленно снял портрет с человека, которому были по карману одни из самых дорогих комнат в гостинице. Американец, очевидно, прибыл недавно. Его апартаменты всего три дня назад освободил франкфуртский банкир, и теперь жилец впервые спросил письма. Даже видавшему виды служащему показалась забавной разница между двумя последними обитателями номера двадцать: герром Бамбергером, круглым, как бочонок, лысым и в очках, — и этим подвижным, жилистым юношей, с чеканными чертами греческой статуи и блестящими, глубоко посаженными, серьёзными глазами человека, которому одинаково привычны и мысль, и действие.

Спенсер, прекрасно понимая, что позирует для необходимого снимка в памяти, просмотрел даты на письмах, откусил кончик зелёной сигары, взял спичку из коробки, которую услужливо подал бдительный мальчик-посыльный, пересёк вестибюль и спустился на несколько ступеней во внутренний холл, ведущий к ресторану. У подножия лестницы он огляделся в поисках тихого угла. Время завтрака почти миновало. В большом зале, который открывался ниже, за ещё одним коротким пролётом устланных ковром ступеней, там и сям сидели курильщики и любители кофе. Меньшая передняя, где стоял Спенсер, была пуста, если не считать нескольких человек, проходивших из ресторана; и он решил, что закуток возле балкона, затенённого пальмой, даст ему то убежище, какое он искал.

Он и не подозревал, что выбирает исходную точку самого захватывающего приключения в жизни, и без того богатой приключениями; что мягкий ковёр отеля «Эмбанкмент» может унести его туда, куда редко заносит обыкновенная судьба. Таков уж закон подлинной романтики. Странствующий рыцарь может брести по лесу день или год — и никогда не знает, в какую минуту перед ним раскроется заколдованная поляна; да что там, едва он успеет разглядеть плачущую деву, привязанную к дереву, как его уже зовут опустить копьё и с налёта ударить на огнедышащего дракона. Так было, когда юноши и девы жили в молодом мире; так есть теперь; и так будет до последнего трубного зова. Меняются обычаи и платье; но сердца, полные вином жизни, не переделаешь. Они так созданы, и мир в этом не меняется, иначе Ева могла бы вернуться в Рай, и вся людская суета иссякла бы навсегда.

Итак, Чарльз К. Спенсер, конечно, оказался бы самым изумлённым человеком в Лондоне, хотя, быть может, и самым невозмутимым, если бы какой-нибудь дух-хранитель шепнул ему на ухо, какая странная опасность таится в выборе кресла. Если такой шёпот и был ему дарован, он не обратил на него внимания. А может, именно этот уголок был предназначен ему заранее. Место манило: уединённое, уютное, обитая заводь в потоке модного света; Спенсер сел, едва не оглушил официанта просьбой принести стакан воды и приготовился читать письма.

Официант замялся. Он был француз и опасался, что ослышался.

— Какой воды, сэр? — спросил он. — Виши, Сен-Гальмье, Аполлинарис?

Спенсер поднял глаза. Он думал, что тот уже ушёл.

— Нет, ничего подобного, — сказал он. — Самой простой, бесстрастной воды, о натюрель, прямо из крана, той самой жидкости с микробами, которая в Лондоне почти ежедневно стекает с крыш. Я последний час не выходил из отеля; но если вы случайно пройдёте к дверям, полагаю, увидите, какая именно эссенция капает с зонтов. Если у вас в доме её не держат, попробуйте одолжить плащ у полисмена и нацедить кварту в графин.

Присмиревший официант поспешно удалился и принёс графин. Спенсер сделал вид, будто так восхищён его необыкновенной понятливостью, что дал ему шиллинг. Потом вскрыл конверт с ледвиллским почтовым штемпелем. Внутри оказалась тратта на двести пять фунтов, пятнадцать шиллингов и одиннадцать пенсов, а приложенное письмо от адвокатской конторы объясняло, что перевод в тысячу долларов составляет половину выручки от промывки хвостов, доставшихся покупателям туннеля Батл-Маунтин. Сумма была невелика; однако получатель, по-видимому, испытал такое удовольствие, что даже скрежет стульев в большом зале внизу не отвлёк его от адвокатского отчёта.

В его, видимо, приятные размышления вмешался ленивый, хорошо поставленный женский голос:

— Сядем здесь, Хелен?

— Где хочешь, дорогая. Мне решительно всё равно. Благодаря тебе я провожу день в стране чудес. Всё вокруг до того ново и занимательно, что я, пожалуй, не остыла бы, даже если бы ты посадила меня в ледник.

Живая горячность второй собеседницы — этот чистый, почти детский восторг, с каким она признавалась, что посещение роскошного отеля стало для неё событием, — заставила мужчину взглянуть на двух молодых женщин, невольно нарушивших его уединение. Очевидно, они только что поднялись из ресторана после ленча и собирались устроиться поболтать. Столь же очевидно было, что каждое слово, сказанное ими обычным тоном, будет до него долетать. Они придвигали стулья так близко, что перья на их шляпах должны были оказаться в нескольких дюймах от его ног. Когда они сядут, лиц их он уже не увидит — разве что одна повернётся к другой и на миг покажет профиль. Но несколько секунд он успел рассмотреть обеих, а молодость ещё не отучила его находить в таком разглядывании удовольствие.

С первого взгляда та девушка, что выступала хозяйкой, могла показаться более привлекательной из двух. Она была высока, стройна, одета с отменным вкусом и держалась с той уверенной изящностью, в которой угадывается сцена. Под длинными ресницами Спенсер уловил блеск васильковых глаз; женщина по одному их цвету тотчас поняла бы, отчего здесь и голубой зонтик от солнца, и голубая соломенная шляпа, и лёгкая пелерина из незабудкового шёлка, спадавшая с красивых плеч поверх белого кружевного платья.

Другая девушка — та, что откликалась на имя Хелен, — была почти такого же высокого роста и не менее стройна, но одета в такой простой муслин, что, казалось, нарочно оттеняла подругу. В глазах мужчины она от этого нисколько не проигрывала. Он оценил её по тонкому овалу лица, по густым глянцевитым каштановым волосам, выбивавшимся из-под шляпы, и по блеску белых зубов между губами свежего, здорового цвета. Опять-таки, взгляни он женскими глазами, ему сразу бросилось бы в глаза, как резко различаются Бонд-стрит и Килберн, когда речь заходит о покупках. Но эта разница его не занимала. Под холодной наружностью у него жила душа художника, и Хелен отвечала его идеалу.

«Хороша, как персик!» — сказал он себе и продолжал на неё смотреть. В самом деле, на миг он забылся; и только когда она снова заговорила, понял, что обе девушки и понятия не имеют, как он близко.

— Наверно, все, кто сюда ходит, страшно богаты, — сказала она почти благоговейно.

Подруга рассмеялась.

— Как мило с твоей стороны так выразиться! Я прямо чувствую себя важной особой. Я здесь часто завтракаю, обедаю или ужинаю, стало быть — прямой вывод: я купаюсь в золоте.

— Но, милая, ты ведь очень много зарабатываешь…

— Двадцать фунтов в неделю, а это платье, что на мне, стоит двадцать пять. Право, Хелен, ты самая прелестная гусыня из всех, кого я встречала. Ты живёшь в Лондоне, но Лондона не знаешь. Ты не усвоила первого правила светской жизни. Если бы я одевалась по средствам и не тратила ни соверена, пока он не окажется у меня в кошельке, я бы и этого соверена не заработала. Я просто обязана вращаться среди этой публики — по карману мне это или нет.

— Но ведь тебе платят за искусство, а не за то, чтобы ты служила манекеном. Ты почти в первых рядах музыкальной комедии. Я несколько раз видела тебя в театре и считала лучшей танцовщицей во всей труппе.

— А как же моё пение?

— У тебя очень приятный, отлично поставленный голос.

— Боюсь, ты неисправима. Тебе следовало сказать, что я пою лучше, чем танцую, — такая маленькая ложь меня бы чрезвычайно порадовала; нам, женщинам, нравится, когда нас хвалят за таланты, которых у нас нет. Нет, моя милая, вычеркни искусство из афиши, а на его место впиши рекламу. Ты заметила ту несуразную особу, что завтракала с двумя мужчинами справа от тебя? На ней было коричневое платье из шёлковой чесучи и тюрбан. Так вот, она ведёт «Заметки о людях» в «Дейли джорнэл». Бьюсь с тобой об заклад на пару перчаток, завтра в газете появится что-нибудь в таком роде: «Лорд Арчи Бомануар вчера угощал друзей завтраком в отеле “Эмбанкмент”. За соседним столиком мисс Миллисент Джейкс из Веллингтонского театра завтракала с хорошенькой девушкой, имени которой мне узнать не удалось. На мисс Джейкс было восхитительное…» — и так далее, и так далее. Подставь сюда подробнейшее описание моей внешности — и заметка готова. Публика, глупая, пустоголовая публика, жиреет на таком корме; и это куда вернее держит меня на плаву, чем мои жалкие попытки прочирикать пару песенок, которые ты спела бы несравненно лучше, вздумай только выйти на сцену. Ну вот! После такой непривычной для меня откровенности мне необходимо закурить. Не попробуешь сигарету? Ну, не смотри так испуганно. Это ведь не церковь.

Спенсер, с интересом слушавший откровенные суждения мисс Джейкс, вдруг спохватился: он, по сути, подслушивает. Во всём, что касалось женщин, он, как всякий американец, был по-рыцарски щепетилен, и первым его побуждением было удалиться вместе с письмами к себе в номер. Но, если разобраться, он находился в гостинице; девушки были ему чужими и, вероятно, такими и останутся; а уж если им вздумалось обмениваться признаниями, не оглядываясь по сторонам, это было их дело. Поэтому он пошёл на сделку с совестью: налил себе стакан воды и довольно звучно поставил графин обратно на поднос. Затем чиркнул спичкой — без всякой надобности — и поднёс её к сигаре, прежде чем вскрыть первое письмо из Денвера.

Поскольку взгляд его на миг отвлёкся, он не уловил главного: ни та ни другая нисколько не встревожились от его благих стараний. Миллисент Джейкс как раз прикуривала сигарету, а для женщины это дело, поглощающее её целиком; её же подруга была так непривычна к этой дворцовой обстановке, что даже не подозревала о существовании ещё одного открытого яруса чуть выше линии её глаз.

— Ума не приложу, как ты вообще ухитряешься жить, — продолжала актриса, откинувшись на спинку стула и следя, как дым лениво вьётся кверху. — Что ты говорила на днях, когда мы встретились? Ты, кажется, секретарь и переписчица у какого-то учёного? Это значит — стучишь на машинке? И что за наука?

— Профессор фон Эйленберг — человек известный, — спокойно ответила та. — Да, я печатаю его статьи и отчёты; но ещё помогаю ему в систематизации коллекций, и это очень интересно.

— Что же он систематизирует?

— Больше всего жуков.

— Фу, какая гадость! Ты их видишь?

— Тысячами.

— Мне бы и одного хватило. Если не секрет, сколько платит тебе твой профессор?

— Тридцать шиллингов в неделю. По-своему он почти так же беден, как я.

— И ты хочешь сказать, что на эти деньги можно жить в тех хорошеньких комнатах, куда ты меня водила, да ещё прилично одеваться?

— Вообще-то можно. У меня есть маленькая пенсия, и я кое-что зарабатываю заметками из научной хроники для «Светлячка». Герр фон Эйленберг помогает: переводит занятные абзацы из иностранных специальных журналов, я их записываю, и так набегает на лишнюю шляпку или накидку, да ещё на театр или концерт. Но приходится быть осторожной: каждое лето мой хозяин уезжает на два месяца. Он отправляется за границу искать новые экземпляры, и, разумеется, в это время мне не платят.

— Он сейчас в отъезде?

— Да.

— И чем ты заполняешь дни?

— Много пишу. Надеюсь, когда-нибудь какой-нибудь журнал примет мой рассказ; но начинающему так трудно найти дорогу.

— А ведь когда я предлагала вывести тебя в хор лучшего лондонского театра — заметь, о таком месте тысячи девушек только и грезят, — ты отказалась.

— Прости, милая Милли, но я не создана для сцены. Она меня не влечёт.

— Эх! О вкусах не спорят. Ну что ж, держись своих жуков и выходи за профессора.

Хелен рассмеялась так звонко и радостно, что её смех приятно было слышать.

— Герр фон Эйленберг уже осчастливлен чрезвычайно полной женой и пятью отменными детьми, — воскликнула она.

— Тогда всё ясно. Ты сумасшедшая, совсем сумасшедшая! Давай о другом. У тебя вообще бывают каникулы? Куда поедешь в этом году? Я, как только закроется сезон, махну в Шампери.

— Шампери… это в Швейцарии, да?

— Да.

— Ах, вот мечта всей моей жизни: увидеть вечные снега, взойти на эти величавые, суровые горы, пройти большими перевалами, о которых читаешь в книгах странствий. Ну, теперь ты и впрямь заставила меня завидовать. Ты едешь одна? Впрочем, конечно, глупый вопрос. Наверно, собираешься примкнуть к кому-нибудь из театральных?

— Ну… э… что-то в этом роде. Боюсь только, мой восторг не заведёт меня далеко по тем тропам, которые прельстили бы тебя. Ты, полагаю, считаешь, что короткой юбки, крепких башмаков, тирольской шляпы да альпенштока вполне достаточно для похода, а мои альпийские наряды займут пять больших сундуков и три коробки для шляп. Нет, Хелен, боюсь, мы с тобой, как говорят наши американские кузены, катимся не по одним рельсам.

Наступила короткая пауза. В словах Миллисент, будто небрежно пущенных вслед дымной спирали, звучала горьковатая нотка; быть может, нотка трезвого взгляда на себя. Её гостья, прежде чем ответить, словно задумалась.

— Может быть, разница главным образом в среде. А меня всегда тянуло к более серьёзной стороне жизни. Даже когда мы были вместе в Брюсселе…

— Тебя? К серьёзной? У мадам Берар? Вот уж не смеши. Кто ударом ноги сбивал штукатурку со стены спальни выше собственной головы? Кто подсыпал перцу в табакерку синьора Антонио?

Спенсер заметил, как у Хелен по щекам разошёлся первый румянец. «Чрезвычайно занятно, — подумал он, — но я уже никак не могу уверить себя, будто имею право слушать дальше. А если я сейчас встану и уйду, они поймут, что я слышал каждое слово».

И всё же он решил уйти, пусть даже поставит их в неловкое положение; но сперва дождался ответа Хелен. Она засмеялась, и смех её прозвенел так же музыкально, как голос, — тогда как многим женщинам, одарённым приятной, мягкой речью, следовало бы остерегаться смеха: он хуже поддаётся власти и потому выдаёт натуру.

— Энтомология — это жуки?

— Тараканы!

— Нет…

Глава шестая

К.