След Змея — фрагмент

Глава первая

Не берусь утверждать, что в добром городе Слоппертоне-на-Слоши дождь хлестал сильнее, чем где-либо ещё. Но дождь лил. Едва ли во всём Слоппертоне нашёлся бы зонт, способный устоять против ливня, обрушившегося в тот ноябрьский день между четырьмя и пятью пополудни. Каждый сточный жёлоб на слоппертонской Главной улице; каждый жёлоб на Широкой улице, которая, разумеется, была самой узкой; на Новой улице, которая по тому же правилу была самой старой; на Восточной, Западной, на улице Синего Дракона и на Мельничной — каждый жёлоб в каждой из этих проезжих улиц сделался маленькой Ниагарой, с водоворотом на углу; туда затягивало мелкие судёнышки — апельсиновые корки, старые башмаки и туфли, клочки бумаги, обрывки тряпья, — как в великий северный водоворот уходили суда и получше. Мутная речонка Слоши разбухла в некое подобие грязного Миссисипи, а грациозные угольные баржи, украшавшие её лоно, лишились бельевых верёвок и развевавшегося белья, которое обыкновенно виднелось на их палубах. Скверный, упорный, злокозненный ноябрьский день. День, когда туман принимал обличье беса и таился за плечами у людей, нашёптывая им в уши: «Перережь себе горло! Ведь бритва у тебя есть, а бриться ты ею не можешь: выпил, рука дрожит; один маленький надрез под левым ухом — и дело кончено. Это лучшее, что ты можешь сделать. Право, лучшее». День, когда у дождя — однообразного, безостановочного, упрямого дождя — появляется голос, и он, падая, говорит: «Не попробовать ли тебе сойти с ума от тоски? Посмотри на меня; будь любезен, понаблюдай за мной часика два и думай, пока смотришь, о девушке, которая дала тебе отставку десять лет назад; и о том, каким бы ты был теперь человеком, если бы она только любила тебя верно. О, я полагаю, стоит тебе быть так любезным и смотреть на меня, и ты, пожалуй, в самом деле ухитришься сойти с ума». А тут ещё ветер. Что говорит ветер, когда режущей струёй проходит по тёмному проулку и, как трус, колет тебя в спину, как раз между лопаток, — что он говорит? Да он высвистывает тебе на ухо напоминание о маленьком пузырьке лауданума, что стоит у тебя наверху: ты достал его на прошлой неделе от зубной боли и так и не тронул. Туманный, мокрый, ветреный ноябрьский день. Скверный день — опасный день. Убереги нас сегодня от дурных мыслей, а на будущей неделе — от полицейской хроники.

Налейте нам стакан чего-нибудь горячего да покрепче, дайте к ужину кусок чего-нибудь вкусного и потерпите нас сегодня. Ведь если струны вон того фортепьяно — инструмента, сделанного смертными руками по законам механики, — если они от сырости и тумана осели и ослабли, откуда нам знать, что в другом, куда более тонком инструменте — человеческом уме, созданном не механикой и не смертной рукой, — какая-нибудь струна в этот скверный ноябрьский день тоже не разладилась?

Но, разумеется, дурные влияния властны только над дурными людьми; и, разумеется, уж очень дурным должен быть человек, чьё расположение духа то поднимается, то падает при каждом колебании барометра. Добродетельные люди, несомненно, добродетельны всегда; и никакой случай, никакая перемена, никакое испытание или искушение не могут сделать их чем-либо иным, кроме как добродетельными. С чего же тогда сырому или тёмному дню угнетать их? Нет; они глядят из окон на бездомных мужчин и женщин, на детей без отца и матери, вымокших насквозь, и благодарят Небо за то, что они не таковы, как прочие люди, — добрые христиане, исправные плательщики приходских сборов и неуклонные посетители церкви, каковыми они и являются.

Так обстояло дело и с мистером Джабезом Нортом, помощником и классным надзирателем в академии доктора Таппендена. Ни туман, ни дождь, ни ветер нимало на него не действовали. В одном конце классной комнаты горел камин, и Старшего Аллекомпейна уже оштрафовали на шесть пенсов и приговорили к странице латинской грамматики за то, что он тайком грел у каминной решётки свой самый злой ознобыш. Но Джабезу Норту вовсе не хотелось подходить к огню, хотя по своему служебному положению он мог это сделать; да, мог даже, не преступая меры, погреть руки. Ему не было холодно; а если и было, он не обращал на это внимания. Он сидел за своим столом, чинил перья и слушал, как шестеро мальчиков с красными носами спрягали глагол amare — «любить», — тогда как сами означенные мальчики наглядно представляли глагол действительного залога «дрожать» и страдательный его собрат — «быть поставленным в тупик». Этот Джабез Норт был не только хорошим молодым человеком — а уж очень хорошим он, надо полагать, был: о его добродетели толковал едва ли не весь Слоппертон, и многие почтеннейшие старые леди почитали его не чем иным, как воплощением прилагательного «благочестивый», — но ещё и недурён собой. У него были тонкие черты лица, бледная светлая кожа и, как говорили молодые женщины, очень красивые голубые глаза; жаль только, что эти глаза, если уж верить молве об их замечательном цвете, имели привычку бегать и никогда не задерживались на вас настолько, чтобы вы успели определить ни их точный оттенок, ни точное выражение. Была у него и так называемая прекрасная светлая кудрявая шевелюра, да и сама голова, по мнению некоторых, была превосходна; правда, досадно, что по обеим сторонам, как раз там, где предубеждённые люди помещают бугор совестливости, череп у него заметно скашивался. Один профессор френологии, читавший в Слоппертоне лекции, объявил, что этой малой добродетели Джабезу Норту недостаёт в редкой степени; он даже позволил себе намекнуть, что подобного изъяна во всей нравственной области черепа ему не встречалось нигде, кроме как в черепе одного весьма знаменитого преступника, который пригласил приятеля к обеду и убил его на кухонной лестнице как раз в то время, когда первое блюдо раскладывали по тарелкам. Разумеется, слоппертонцы объявили этого профессора обманщиком, а его искусство — шарлатанством, как они с превеликой охотой объявляли всякого профессора и всякое искусство, стоило тем попасться им на пути.

Слоппертон верил в Джабеза Норта. Отчасти потому, что Слоппертон, можно сказать, сам его создал, одел и накормил, поставил на ноги, гладил по головке и вырастил под сенью слоппертонских крыл — в того доброго и достойного человека, каким он был.

Дело было так. За девятнадцать лет до этого скверного ноябрьского дня из мутных вод Слоши вытащили крошечного младенца, на вид утонувшего. К счастью или к несчастью — смотря как судить, — оказалось, что он не столько утонул, сколько перепачкался; и после весьма крутых мер, принятых Слоппертонским человеколюбивым обществом, — его держали вниз головой и тёрли жёстким полотенцем едва не до ссадин, — это беспомощное существо издало слабый писк и обнаружило прочие признаки возвращения к жизни. Общество же это было основано одним превосходнейшим джентльменом, снискавшим некоторую известность тем, что дурно обращался с женой и выставил за дверь старшего сына.

Его нашли в слоппертонской реке; нашёл его слоппертонский барочник, привело в чувство слоппертонское общество, а слоппертонский приходский служитель отвёл его в слоппертонский работный дом; стало быть, он принадлежал Слоппертону. Слоппертон вскоре понял, что младенец пристал к нему, как морская ракушка к днищу: не так-то соскоблишь. Поэтому самое благоразумное для Слоппертона было — сделать хорошую мину при дурной игре и от своих щедрот вырастить этого нежеланного маленького чужака.

И добродетель, право, не остаётся без награды: от выкормыша работного дома до учителя воскресной школы; от учителя воскресной школы до мальчика на побегушках в академии доктора Таппендена; от мальчика на побегушках до помощника при четвёртом классе; от помощника при четвёртом классе до первого ассистента, любимого подхалима и человека на все поручения — таковы были ступени лестницы удачи, по которым Джабез взбежал будто в семимильных сапогах.

Что до его имени, Джабез Норт, то не следует думать, будто какая-нибудь жалкая потаскуха — каким безумием безумная, до какой последней степени доведённая нищетой и горем, кто угадает? — швыряя в реку своё несчастное, хилое дитя, кладёт ему в карман визитницу с именем и адресом, выведенными изящным писарским почерком на лакированных карточках. Нет, слоппертонского найдёныша попечители работного дома назвали Джабезом: во-первых, потому что имя это библейское; во-вторых, может быть, потому что оно некрасивое и куда лучше подходило к покрою его одежды и ко всему его убогому оснащению, нежели какой-нибудь Регинальд, Конрад или Август. Те же господа попечители пожаловали ему фамилию Норт — Север, — потому что найден он был на северном берегу Слоши, а ещё потому, что Норт — фамилия неприметная, самая обыкновенная и вполне приличная бедняку; вот уж наглость была бы с его стороны записаться Монморанси или Фиц-Хардингом.

Есть, однако, немало натур — даром что и они Божьего творения, — столь чёрного и скверного склада, что обращение в работном доме их портит и ожесточает; вечное подавление; дни за днями, складывающиеся в годы, когда услышать доброе слово — всё равно что услышать чужой язык, до того чужой, что горло перехватывает, а в глазах сами выступают слёзы. Бывают натуры столь врождённо дурные, что и тирания их не исправляет: ни мальчишеская власть, ни насмешки, ни оскорбления со стороны юных господ, которым хватает ума презирать бедность, но не хватает милосердия уважить беду. А младшим учителям четвёртого класса во второразрядном пансионе время от времени приходится всё это терпеть. Иные натуры бывают к тому же так слабы и чувствительны, что начинают чахнуть от жизни без единой человеческой привязанности; от отрочества без отца и матери; от юности без сестры и брата. Но не такова была превосходная натура Джабеза Норта. Тирания заставала его кротким, это правда, но оставляла ещё кротче. Оскорбление встречало его смирным, а оставляло сущим агнцем. Презрительные речи скользили мимо него; жестокие слова падали, как капли на мрамор, — бессильные задеть или ранить. Он стерпел бы обиду от мальчишки, которого мог задушить одной своей могучей правой рукой; он улыбнулся бы дерзости щенка, которого одним взмахом сильной руки мог бы выбросить в окно почти так же легко, как отбрасывал скверное перо. Но он был хороший молодой человек; добросердечный молодой человек; благотворил втайне и обыкновенно получал награду явно. Левая рука его едва ведала, что творит правая; зато Слоппертон всегда вскоре узнавал всё. Поэтому каждый гражданин городка хвалил этого образцового молодого человека и рукоплескал ему, и многие пророчили день, когда мальчик-бедняк станет одним из первых людей в величайшем из всех городов — городе Слоппертоне.

Глава вторая

Скверный ноябрьский день перешёл в скверную ноябрьскую ночь. Тёмно стало уже в пять часов: в классной комнате доктора Таппендена там и сям мерцали редкие свечи, а длинные ряды полупинтовых кружечек — превосходное изобретение для маленьких мальчиков, которым так удобно греть о них руки, когда внутри кипит полумутная жидкость, именуемая, и вполне заслуженно, молоком с водой, — украшали классный стол. Ещё темнее стало, когда полупинтовые кружечки собрала пунцовая служанка — нос, локти и костяшки пальцев у неё отдавали лиловым; когда убрали все следы ужина; когда шестеро красноносых мальчиков из первого класса уселись за Вергилия, к которому питали смертельную ненависть: они были твёрдо убеждены, что он писал с единственной целью — чтобы их секли за неумение его разбирать. Разумеется, не будь он зловредной скотиной, писал бы по-английски, и тогда его не пришлось бы разбирать. Ещё темнее было в восемь часов, когда мальчики отправились спать — и, может быть, уснули бы, если бы Аллекомпейн-старший не устроил у себя в комнате пирушку, разложив на подушечном валике банберийские пирожки, свиные ножки, морских улиток, кислые леденцы и порошки для имбирного пива.

Не так темно у письменного ящика старшего помощника: перед ним сидит Джабез, с лицом невыразимо спокойным, и проверяет стопу тетрадей с упражнениями. Вглядитесь в его лицо при свете этой единственной свечи; вглядитесь в глаза: теперь они неподвижны, ведь он и не подозревает, что за ним кто-то следит, — неподвижны и светятся притушенным огнём, который когда-нибудь может вспыхнуть гибельным пламенем. Вглядитесь в лицо, в твёрдо сжатый рот, в тонкие губы, почти выгнутые дугой, — и скажите: лицо ли это человека, способного удовольствоваться жизнью унылой, безвестной, однообразной? Лицо, пожалуй, умное; но не лицо человека, чей ум не ищет занятия выше, чем проверка французских и латинских упражнений. Будь нам дано заглянуть ему в сердце, мы, быть может, нашли бы ответы на эти вопросы. Он поднимает крышку своего письменного ящика; ящик глубок, в нём помещается многое — бумага, перья, письма; а это что? — толстый моток верёвки. Странная вещь в ящике помощника — этот моток верёвки! Он смотрит на него, словно убеждается, что он на месте; быстро захлопывает ящик, запирает, кладёт ключ в карман жилета; а когда в половине десятого поднимется к себе наверх, в маленькую спальню под самой крышей, понесёт ящик под мышкой.

ГЛАВА II

НИ НА ЧТО НЕ ГОДЕН

Ноябрьская ночь всего темнее, туманнее, сырее и ветренее на открытой дороге, ведущей в Слоппертон. Невесёлая дорога во всякое время, эта слоппертонская дорога, а невеселее всего — в одном месте, милях в полутора от города. Там стоит одинокий дом, известный под названием Чёрная мельница. Когда-то это был домик мельника; сама мельница стоит и теперь, хоть давно уже не работает.

За последние годы домик переделали, подновили и обратили в довольно просторный дом; правда, мрачный, нескладный, ветхий, но всё же с некоторой претензией. Жила в нём тогда вдова, миссис Марвуд, некогда владевшая большим состоянием, почти целиком растраченным распутством её единственного сына. Сын этот давно покинул Слоппертон. Мать не имела о нём вестей уже много лет. Одни говорили, что он уехал за границу. Она старалась на это надеяться, но порой оплакивала его как мёртвого. Жила она скромно, с одной старой служанкой, которая была при ней со дня её замужества и оставалась верна при всех переменах судьбы, — как, странное дело, порою умеют быть верны эти простые, ничему не учёные создания. И случилось так, что именно в это время к миссис Марвуд приехал брат, возвратившийся из Ост-Индии с большим состоянием. Брат этот, мистер Монтегю Гардинг, едва высадившись в Англии, поспешил разыскать свою единственную сестру, и появление богатого набоба в одиноком доме на слоппертонской дороге стало для добрых жителей Слоппертона дивом на девять дней. С собой он привёз только одного слугу, полукровку; визит его должен был быть недолгим, потому что он собирался купить поместье на юге Англии и поселиться там вместе с овдовевшей сестрой.

Слоппертону было что сказать о мистере Гардинге.

Слоппертон охотно верил, что у него имеются несчитаные и неисчислимые лаки рупий; но Слоппертон не желал поверить, будто у него найдётся хотя бы сотая доля унции храбрости.

Слоппертон оставлял визитные карточки на Чёрной мельнице и всерьёз подумывал снарядить депутацию, чтобы пригласить богатого ост-индца представлять жителей города на великом вестминстерском собрании.