Сокровище жемчуга — фрагмент

Глава первая

Лишь мало-помалу, когда глаз обвыкнется с пленительным пейзажем, он начинает различать подробности: холмы весьма почтенной высоты, крутые берега рек и тысячу иных нежданных преград для несчастного, бегущего от враждебного зверя или от себе подобных врагов. Эти препятствия приятно нарушают чуть унылое однообразие, но с первого взгляда совершенно скрыты буйной травой, густым тростником и исполинскими цветоносами.

О, было бы только время — терпение у читателя нашлось бы, — перечислить прелестные порождения этой первозданной природы: здесь всё рвётся вверх и вширь, свисает, качается, выдаётся вперёд, перекрещивается, сплетается, связывает, обвивает, цепляется, охватывает и блуждает наудачу до тех пределов, куда только проникнет естествоиспытатель; всё чертит величавые параболы, возводит грандиозные аркады и в конце концов довершает самое великолепное, да, пожалуй, и самое величавое зрелище, каким дано любоваться человеку на земле, — зрелище неисчерпаемых контрастов и пленительных гармоний.

Человек в аэростате, если вообразить, что он держится над этой могучей картиной, выше даже орла самой Сьерра-Мадре, когда тот широкими кругами плывёт над грифом с голой головой, уже готовым опуститься на добычу, которой пренебрёг царь воздуха, — этот вознесённый наблюдатель, говорим мы, в тот послеполуденный час, когда мы ведём читателя в эти, на вид безлюдные, дебри, заметил бы не одно человеческое существо, червём извивающееся в лабиринте.

В одном месте человек двадцать — белые, но смуглые, одетые каждый на свой лад, зато одинаково увешанные оружием, — порознь, повторим, червём прокладывали себе извилистый путь сквозь настоящий чапараль, то есть заросли низкого ветвистого вечнозелёного дуба, а также сквозь исполинские папоротники, мескит, кактусы, нопаль и кустарники, отяжелевшие плодами; сквозь красное дерево с продолговатыми листьями, хлебное дерево, абанико с веерной листвой, пирихао, лениво покачивавший гроздья огромных золотых плодов, королевскую пальму с голым стволом и высокой головой, увенчанной величавым султаном листьев; сквозь гуаву, банан, дурманную чиримойю, пробковый дуб, перуанское дерево и военную пальму, из которой медленно сочилась смолистая камедь, ловя неосторожных мотыльков и даже молодых змей и ящериц: они извивались на твердеющей камеди, словно блюдо Палисси, внезапно оживлённое гальваническим током.

Эти искатели приключений неслышно проскальзывали сквозь путаницу ветвей; они не видели друг друга и, быть может, не подозревали, что рядом движется ещё кто-то, а всё же все сходились к одной точке — вероятно, к условленному месту. Шли они осторожно, как ходят люди, воспитанные пустыней; но эту осторожность умеряла отчаянная удаль, и по ней было видно: здешний лес они считают своим или, по крайней мере, единственными соперниками в нём признают индейских скитальцев.

В другой стороне неуклюжий чужак, такой светлокожий, что вилорогие антилопы пугались его не меньше, чем суеверный человек — полуночной фигуры в саване, отчаянно брёл напролом, словно уже понял, что заблудился, но всё ещё боялся медлить, пока не погас дневной свет. Он топтал необозримые разливы георгинов — дерзко-пышных цветов, в каждой чаше которых было столько мёда, сколько Геркулес не отказался бы осушить одним глотком: одни белее снегов Чимборасо, другие алей кровавых брызг тигровой лилии; продирался сквозь густые лианы, чьи стебли, вздутые напором кипучего сока, извивались вокруг стволов, словно растительные змеи; с деревьев свисали пресыщенные гады, сами похожие на эти живые жгуты, и временами лениво сгибались полукольцом. А его нога, непривычная к чащобе, в сапоге, иссечённом и изодранном колючим кустарником и обломками стволов железного дерева и бакаута, раздробленных смерчем — настоящим вертуном, — вспугивала тварей всех размеров и видов. Они прыгали, взлетали, барахтались и уползали прочь в том хаосе, где для них находились ходы: существа на двух, на четырёх, на бесчисленных ногах, с крыльями длинными, широкими, размашистыми или крохотными, пели, кликали, визжали, выли, пробегая вверх и вниз по немыслимо широкой гамме, то вкрадчиво маня заблудшего идти следом, то дразня его и вопя, чтобы он не смел идти дальше. Если он не обезумел, значит, в груди у него была сталь, а не сердце.

Ещё в другой стороне ехал верхом человек. От сбруи и всего убора его коня так явственно несло конюшней, то есть рабством у людей, что этот дух тревожил туповатых бизонов с тоскливыми глазами, аллигатора, гревшегося в грязи, уже схватывавшейся коркой, безобразную игуану, лениво взбиравшуюся на поваленный бурей ствол, пуму — льва без гривы, пантер и ягуаров, слишком ленивых или слишком пресыщенных ночной охотой, чтобы пуститься за добычей, медового медведя, осторожно обнюхивавшего цветок, где пряталась пчела, и угрюмого гризли, который выглядывал из берлоги в холме, дивясь столь дерзкому пришельцу.

На этом коне — его испанская кровь и удел рождённого в неволе животного вызывали сердитое ржание братьев, никогда не знавших лассо и гордо носившихся несметными манадами по бескрайним равнинам, — человек неуклонно пробирался вперёд. Великолепным старым палашом он без жалости рассекал лианы и цветущие заросли, спокойный, как может быть спокоен только мексиканец в фетровом сомбреро и просторном плаще-серапе; налетал на ядовитого котехо, зелёную ящерицу, василиска и крошечных, но страшных коралловых змеек и давил их копытами, если они не успевали убраться; не сворачивал и перед чудовищной анакондой с её длинными пятнистыми родичами, хотя их языки почти касались открытой полоски его лица. Этот всадник-мексиканец держал путь не так прямо, как пешие, но дорога его должна была привести туда же, куда сходились они.

Если представить себе, что один из путников — тот самый, чьё незнание жизни в прерии было таково, что с каждой минутой всё непостижимее становилось, как он ещё жив, — и этот всадник, напротив ехавший так уверенно, словно почтовый верховой по наезженной дороге, составляли две стороны треугольника, а третьей вершиной было место, куда явно стремились и всадник, и прочие мексиканцы, то приблизительно посреди этого воображаемого пространства наш наблюдатель с высоты различил бы ещё несколько человеческих фигур, тоже заслуживавших внимания.

С трудом продвигались двое мужчин; то один, то другой поддерживал юную девушку, которая — что особенно странно — была их спутницей в этой глуши. Эта новая троица всполошила пернатых обитателей этой рощи, которых едва ли когда-либо тревожили так сильно: краксов, танагр, крикливых попугаев-лоро, колибри, мелких, как мухи, и ловивших мух величиной с себя, туканов, словно обременённых чрезмерно щедрыми клювами, лесных голубей, огненно-красных фламинго, резко выделявшихся рядом с чёрными лебедями, которые с треском хлопали крыльями в тростниковой чаще.

Позади них, ведя спокойную, уверенную погоню, лёгкий и проворный, как хорошенькие серые белочки, которые одни всполошались и бросались прочь при его бесшумном появлении, скользил меднокожий индеец: кожа его сияла медью, тело было крепко, походка изящна, а взор умел и пленять, и повелевать. Он двигался как властитель, который не станет посылать стражу карать нарушителей своих владений, но сам, с дикой неумолимостью, идёт взыскать с них.

Густая бахрома из волос, снятых с вражьих скальпов и пришитых к его ноговицам, свидетельствовала, что не один скелет бледнолицего он оставил белеть под палящим солнцем; свидетельствовала она и о том, что кроткую спутницу двух белых, по следу которых он так невозмутимо шёл, не избавят ни то, что она женщина, ни её юность, ни красота ни от одной боли, а уж тем более не спасут от общей участи. На груди его, достойной Аполлона, сепией и киноварью была выведена гремучая змея — знак не просто племени, но братства внутри племени, малого круга в большом. Он принадлежал к избранному отряду южных апачей — Ядовитым Топорам, посвящённым в тайну приготовления смертоносных мазей и сильнейших зелий, против которых отступило бы всё врачебное искусство Европы. Без сомнения, и стрелы, чьи перья топорщились в полном колчане, и прочее его оружие были смазаны тем самым ядом, из-за которого таких индейцев сторонятся все скитальцы прерий.

Такова была панорама — величественная, завораживающая и страшная; таковы были фигуры, представшие нашему воображаемому наблюдателю.

Оставим его растаять в воздухе, из которого мы его вызвали, и спустимся на твёрдую землю, к той последней группе, на которой мы остановили взгляд.

Солнце стояло в зените; оттого оживление стольких людей казалось ещё удивительнее: в тех краях среди дневного зноя редко кто бывает на ногах.

Вдруг стрела, тихо прошипев, словно живая змея, безошибочно пронеслась сквозь куст, пылавший, как расплавленные угли, и сразила огромного пса, похожего на помесь ньюфаундленда с диким волком; пёс коротко дёрнулся в предсмертной судороге и повалился.

Вскоре дрожащая рука раздвинула ветви, скрывавшие коченеющее тело бедного животного — на него уже садились жадные мухи, а к нему, ведомые поразительным чутьём, карабкались жуки-навозники, — и в просвете показалось залитое потом лицо белого человека испано-американской крови, искажённое ужасом и отчаянием; при виде пса к ним тотчас примешалась тяжёлая печаль.

— Змея укусила! Вот что задержало Фракасадора, Крушителя. Ну же, очнись, добрый пёс! — сказал он по-испански; но тотчас заметил конец древка, почти целиком ушедший в широкую грудь, и со вздохом тяжёлого ужаса прибавил: — Опять стрела смерти! Этот безжалостный дьявол всё ещё идёт за нами.

Фракасадор и впрямь был мёртв.

— Сперва лошади, теперь пёс! За псом — мы сами! Храбрый Бенито! Бедная Долорес, бедное моё дитя!

Он вздрогнул: в кустах зашуршало. Но показался не враг. Из зарослей вышла та самая молодая женщина, чьё имя он произнёс, а с нею юноша — самое большее двадцати двух лет.

Бенито был высок, крепко и ладно сложен; в самой его фигуре чувствовалась порода. Черты лица — тонкие, правильные; кожа казалась для уроженца этих мест бледноватой оттого, что шелковистые волосы, в беспорядке падавшие на широкие плечи, были черны как смоль. В больших чёрных глазах светились ум и неукротимая отвага. На лице его редко встречались вместе такие качества: мужество, верность и открытость. Словом, он принадлежал к тем людям, которые с первого взгляда располагают к себе и которым можно довериться до конца.

Хотя весь его наряд, изодранный колючками, состоял из полотняных штанов, стянутых в талии красной фахой — кушаком из китайского крепа, — да грубой рубахи, он походил на переодетого принца: столько непринуждённого достоинства было в его осанке. Впрочем, по всей Испанской Америке нелегко отличить знатного человека от простолюдина: все там говорят с одинаковым изяществом, одинаково тщательно выбирают слова и держатся с равною учтивостью.

Девушка, которую он поддерживал, почти нёс, спала, не теряя, однако, сознания вполне, как спят солдаты на тяжёлом переходе. Долорес было не больше шестнадцати. Красота её была необыкновенна, а застенчивость заставляла её низкий, певучий голос чуть дрожать, когда она говорила. Она была стройна и изящна, как андалузка. Её профиль так поразительно напоминал профиль человека, склонившегося над убитым псом, что и без его слов о своём ребёнке всякий понял бы: перед ним отец и дочь.

Глава вторая

— Не будите её! — сказал старший, быстрым взмахом руки удерживая Бенито от изумлённого возгласа. — Пусть она не видит бедного верного пса. Закройте её собой, как закрываю я. Трусливый враг, из-за которого мы лишились лошадей, оружия, а теперь и верного товарища, прячется в чаще; быть может, он даже — о Пресвятая Дева, защити нас от язычников! — в эту самую минуту нацелил на нашу бедную, милую Долорес ещё одну стрелу из своего проклятого колчана.

— Мерзавец! — вскричал Бенито, метнув по сторонам яростный взгляд. — К счастью, она спит, дон Хосе.

В самом деле, старший мексиканец, не разбудив девушки, принял её из рук Бенито; потом долго поцеловал её в чистый девичий лоб и унёс подальше от мёртвого пса, в укрытие между кустами, где бережно уложил на траву.

— Слава небу за этот сон, — сказал он. — Хоть ненадолго он даст ей забыть о голоде.

Бенито тем временем взял серапе дона Хосе и укрыл им девушку. Это серапе — плащ и одеяло в одном — составляло всю их поклажу: если не считать скудной одежды, что была на них, у них не осталось ни оружия, ни фляги для воды, ни сумки с припасами. Отчаянное положение для маленького отряда: без оружия, без пищи, посреди пустынной глуши! В таком краю безоружный человек — считай, мертвец. Бороться с несметными врагами этой дикости невозможно: они либо давят одинокого смельчака числом, либо, так сказать, поручают расправу какому-нибудь палачу вроде того неведомца, что, как мы видели, прикончил пса и, как сейчас узнаем, оставил трёх мексиканцев без лошадей и снаряжения. История того, как они лишились всего этого, коротка и горестна.

ГЛАВА II

НЕ ЗАВИДУЙ ЧУЖОЙ МОГИЛЕ

Дон Бенито Васкес де Бустаменте приходился сыном тому самому генералу Бустаменте, который дважды стоял во главе Мексиканской республики. Когда отец его, лишившись власти, вынужден был бежать с семьёй и в конце концов укрыться в Гуаякиле, мальчику было всего пять или шесть лет. Он страдал горячкой; плавание могло оказаться для него гибельным, и ребёнка оставили в Гуаймасе на попечение верного приверженца. Тот не нашёл лучшего способа уберечь сына опального генерала от преследований, чем принять его в свою небольшую семью и увезти на своё ранчо в верховьях долины Сан-Хосе. Там мальчик и остался; там он вырос до тех лет, в какие мы с ним встретились.

Суровый, но надёжный опекун не держал своего подопечного в узде: из всех искусств, нужных человеку, он признавал только два — ездить верхом да стрелять. Бенито сблизился с немногими индейцами чистой крови, которых считали последними потомками исконных хозяев этих краёв, и их вольная кочевая жизнь пришлась ему по душе. Он неделями пропадал с ними на охоте; случалось, такая охота оборачивалась летучей схваткой с племенем яки, а то и с апачами, ходившими набегами на Сонору. А когда наступала пора нырять за жемчугом, Бенито садился с ними в лодки: они ходили не только по Калифорнийскому заливу, но и спускались вдоль материкового берега, и поднимались вдоль побережья полуострова. Ла-Пас он знал хорошо; на Жемчужных островах ему была ведома каждая расщелина.

К тому времени, когда до Бенито дошла весть о смерти отца в изгнании, он был уже охотником и всадником, к тому же моряком и ловцом жемчуга, — таких людей даже в тех краях встречаешь нечасто.

На суше он появлялся так редко, что и враги, и приверженцы бывшего соправителя потеряли всякий след его сына. Да и в стране, где революция стала постоянным состоянием, дети вчерашнего правителя сами виноваты, если навлекают на себя опасное внимание.

И всё же на берегу дон Бенито успел приметить дочь соседа — дона Хосе Миранды, в прошлом морского офицера.

Тот, прожив в супружестве всего два года, овдовел; у него осталась единственная дочь, из которой выросла эта прелестная Долорес, теперь дремавшая под отцовским сарапе.

— О, дон Хосе!

— вскрикнул он.

Глава седьмая

— А!