Происшествие в Пайнлендсе — фрагмент

Глава первая

Питер Макгрегор уехал на север. Он был в Балтиморе: заказывал цветы, совещался с распорядителем угощения и доводил до конца приготовления к свадебному завтраку. В старом каменном особняке остались одни женщины. Макгрегоры называли его «Форт-хаус»: дом и впрямь имел что-то от старой крепости — хмурый, неприветливый вид. Дороти, сестра Питера, её больная тётка и сиделка, мисс Кристи, — все они были там.

Мисс Кристи, полагаю, была слишком равнодушна, чтобы чего-нибудь бояться; она была сущая соня, довольная всем на свете, и спала с таким упорством, что я порой дивился, когда же она успевает ухаживать за своей больной. Но Дороти была пуглива, как большинство молоденьких девушек; а её тётка Мэри, разбитая параличом, и в лучшие минуты отличалась болезненной нервностью и заявила, что без мужчины в доме глаз не сомкнёт. И, по правде сказать, строго судить их я не мог: Форт-хаус был место мрачное, тревожное, с большими безмолвными комнатами и длинными тёмными коридорами, обшитыми потемневшим от времени дубом, с неожиданными нишами и закоулками. К тому же, хотя дом стоял в самом посёлке, от улицы он был отодвинут далеко, в небольшую рощицу высоких, строгих сосен; густые кусты теснились у серых стен, а плети жимолости взбирались на узкие окна и ещё сильнее затеняли их.

Одиноким женщинам требовался защитник-мужчина, и вот явился я — защитник, боюсь, не слишком надёжный: мне уже исполнилось шестьдесят пять, и ревматизм изрядно меня искалечил; однако лучшего под рукой не оказалось. Мой племянник Льюис — доктор С. Льюис Паркер, Медицинский колледж Джонса Хопкинса, выпуск семнадцатого года, — при всём желании едва ли подходил на эту роль: через два дня он должен был жениться на Дороти; я же был возраста вполне безопасного, да и дома по мне некому было скучать. Несмотря на все его уверения, я отлично знал, что в доме племянника от меня больше хлопот, чем пользы; он оставлял меня у себя только потому, что я был его единственным живым родственником, как и он моим, и потому ещё, что его добрая натура не позволила бы ему отправить меня доживать век в какой-нибудь приют для престарелых. Да, я знал, что я для него всего лишь ноша, принятая по доброте, — знал с печалью, но без горечи: долгая старость усмиряет гордость.

И вот я оказался хранителем будущей невесты моего племянника; я ворочался в постели и долго не мог уснуть от печальных дум. Я радовался счастью мальчика; право, радовался: Дороти Макгрегор была милейшая девушка и к бесполезному старику относилась так ласково, словно я приходился ей роднёй. Да, так было лучше, конечно лучше: этим двум добрым, красивым молодым людям следовало пожениться и завести свой дом. Сквозь долгие, одинокие годы я оглядывался на собственную бездружную жизнь — жизнь, которая могла бы стать совсем иной, если бы моя Дороти осталась жива.

Они поженятся и найдут счастье друг в друге. Но — боюсь, я очень себялюбивый старик, — но что же станется со мной? Другого дома у меня не было; и, будь она хоть сама нежность, какая невеста пожелает, чтобы её медовый месяц омрачал такой никчёмный, изношенный спутник, как я? Нет, эти двое должны свить своё гнездо; и мне в нём места не будет. Потом я на минуту подумал о тётушке Мэри Макгрегор, которая вот уже четырнадцать лет не владела ногами и несла свою беду с истинно святой кротостью: куда денется она и как станет жить после свадьбы? Мы с ней тоже могли бы пожениться, подумал я и безрадостно усмехнулся этой мысли. Старая дева и старый холостяк, мы соединили бы наши беды и вместе доживали вечер своих дней, развлекая друг друга сравнением разных ломот и болей. Ибо должен признаться: тётушка Мэри, при всей её кротости, слишком любила толковать о своих недугах.

Старый дом стоял очень тихо; только слышались те странные поскрипывания и шорохи, какие по ночам раздаются в подобных старых жилищах. Слабые, жутковатые звуки — от них тишина казалась ещё глубже; мне чудилось, будто Форт-Хаус шепчет сам с собою о минувших днях.

Снаружи лежала прозрачная прохлада летней ночи Северной Каролины. Июньский день выдался жаркий, но ночь была прохладна, как у нас всегда; высоко висела круглая яркая луна, заливая лужайку бледным светом, делая чёрные тени сосен ещё чернее, серебря листья жимолости у моих окон. Сладкий, тяжёлый дух немногих поздних цветов тянулся ко мне, и в нём была та едва уловимая, зловещая примесь тайны и преступления, что особенно свойственна приторному запаху жимолости в притихшую тёмную ночь.

Этот запах не давал мне покоя, будил в уме недобрые образы. Мрачное это было место, старый Форт-Хаус; не место для такого полного жизни юного цветка, как Дороти Макгрегор. Мне хотелось представить дом, убранный цветами, полный пёстро одетых, смеющихся свадебных гостей, — и не удавалось, даже теперь, когда до свадьбы оставалось всего два дня. Меня странно утешало, что Дороти и Льюис поселятся не здесь, а в маленьком белом бунгало под красной крышей, окружённом цветниками, открытом доброму, честному солнцу. Да и как могли бы молодые влюблённые быть счастливы здесь, в этой угрюмой каменной громаде среди строгих сосен, в этом скорбном старом доме, который по ночам так таинственно поскрипывал и шептался сам с собой, чьи тёмные, душные комнаты были напоены тяжёлым духом жимолости? Мне смутно припоминалось: где-то говорилось или было написано, что жимолость гуще разрастается и сильнее всего пахнет возле мест, где скрыто преступление. Эта мысль овладела мной; невольно думалось, какова история старого особняка — я ведь в Пайнлендсе всего с прошлого года, — какие тёмные дела помнили эти стены в давно минувшие дни, какие страшные былые истории выдавал скрипучий разговор этих древних балок с самими собой.

Было совсем поздно, и силы мои иссякли. К тому же на душе было тяжело: так скоро придётся уступить племянника его молодой жене. Старые кости ныли, колени скрипели и стонали, а ноги носили меня взад и вперёд по комнате. Может быть, меня лихорадило, оттого и воображение разыгралось; а может, то было вещим предчувствием. Как бы то ни было, вдруг меня охватила уверенность — не догадка, не страх, а знание.

В Форт-Хаусе водилось привидение. В этом не было сомнения. Неведомо как и почему, это знание обдало меня ледяной волной страха; она пронеслась вверх по спине и дёрнула короткие волоски на затылке. От неё остались дрожь, смятение и ком льда там, где прежде билось сердце.

Дом стоял в мёртвой тишине. Даже невнятные жалобы старых балок умолкли, и казалось, во всём мире звук стал невозможен. Потом снизу, из холла, донёсся жужжащий щелчок; дыхание у меня сбилось. Большие напольные часы на лестничной площадке пробили двенадцать — неторопливо, торжественно. Мягкий звон их старого гонга упал в неподвижный воздух и умер, не отдавшись эхом. Тишина склепа — безмолвие такой глубины, что его нельзя было выносить. И вдруг, с ужасной внезапностью, — лязг, будто цепи, грохот бьющейся посуды, пронзительный, мерзкий визг!

Казалось, кровь замёрзла в жилах; дышать стало невозможно. Как в кошмаре, неодолимая тяжесть тянула вниз каждую руку и ногу, не давая пошевелиться.

Что бродило там, я не знал; знал только, что ничего доброго от него ждать нельзя. Да я бы, пожалуй, помолился о самом обыкновенном грабителе: кинулся бы ему на шею со слезами радости, будь он хоть последним негодяем, ещё не угодившим на виселицу.

Потом за стеной, в комнате, где спала Дороти Макгрегор, я услышал слабое шевеление; совсем крошечный, испуганный всхлип. Этот звук придал мне духу. Я не герой; но за долгую жизнь не раз замечал: ужас, способный обратить одинокого человека в жалкое малодушное существо, переносится почти смело, если рядом есть кто-то слабее, кого надо защитить. Один я не решился бы остаться у себя, тем более выйти; но за стеной была Дороти, а внизу — её беспомощная тётка и сиделка. Они будут ждать от меня помощи, мужества; и, понимая это, я кое-как совладал со страхом — самую малость.

Я накинул на плечи халат и, босой, неслышно вышел в чёрный коридор.

— Дороти! — прошептал я; почему-то позвать громко я не посмел. — Дитя моё, ты в порядке?

Ответ донёсся из-за двери, приглушённый:

— Да, дядя Джордж. Ничего. — Но дрожащий голос выдавал её с головой. — Тут нече-чего бояться. Мы уже это слышали. Подождите, я выйду. Тётушка испугается.

Через минуту дверь отворилась, и появилась Дороти, едва различимая в бледном лунном свете, падавшем из её окна. На ней было что-то воздушное, кружевное; густые чёрные волосы, перекинутые через плечо косой толще моего запястья, спускались по её пеньюару до самых колен.

Она нащупала мою руку и крепко вцепилась в неё. Ни мне, ни ей не пришло в голову зажечь свет. Быть может, мы оба боялись того, что он покажет.

— Пойдёмте вниз, к тёте Мэри, — прошептала она. — Она до смерти перепугается, бедняжка! Я и сама боюсь, а вы подумайте о ней: она ведь даже пошевелиться не может!

Пухленькое, прелестное создание, она прижалась ко мне всем телом. Я чувствовал, как она дрожит, и обнял её за плечи.

— Идём, дитя, — сказал я. — Только помоги мне на лестнице: ревматизм сегодня совсем разыгрался. Что это было?

Дороти теснее прижалась к моей руке.

— Бедный вы мой, — шепнула она. — Осторожней, тут ступенька; мы как раз на повороте. Это же Полтергейст.

— А? — Я остановился как вкопанный и повторил это дикое слово: — Полтергейст? Что это такое?

— Да вот этот крик и всё прочее. В последнее время такое бывает через несколько ночей, только я никому постороннему не говорила: тётя Мэри ужасно расстраивается. Она даже Льюису велит не упоминать, не то что кому-нибудь ещё; говорит, о таких вещах не следует болтать. А когда я показала ей разбитые тарелки, она… О-о-ох!

Она осеклась, ещё крепче вцепилась мне в руку и прижалась ко мне вплотную — не на пользу моему и без того ноющему плечу; потом издала странный тихий звук, что-то вроде крика шёпотом.

Я тоже впился глазами в темноту: внизу, в холле, у самых наших колен послышался призрачный шорох, и что-то тусклое, белое, бесформенное словно метнулось мимо нас и исчезло. Говорю «словно»: было слишком темно, чтобы ручаться; я протянул туда руку и ничего не нащупал. Это могло быть чистой игрой воображения, дуновением сквозняка в холле, мышью, шмыгнувшей вдоль стены.

— Ну вот, Дотти, — прошептал я. — Ничего там не было. И потом, оно уже исчезло. Видишь?

— Знаю, — неуверенно согласилась она. — Знаю, что ничего не было, Питер тоже всегда так говорит. Он две ночи караулил, чтобы убедиться; только оба раза заснул. А мне всё равно страшно.

К этому времени мы уже ощупью добрались до комнаты тёти Мэри. Она спала внизу, на первом этаже, потому что, кажется, я уже говорил, была парализована ниже пояса. Её сиделка, мисс Кристи, спала в маленькой комнатке, смежной с комнатой больной.

Мы прислушались, прижавшись головами друг к другу у закрытой двери; вскоре донеслось тяжёлое дыхание — вполне дамское похрапывание.

— Это мисс Кристи, — прошептала Дороти. — Она не проснулась. Дядя Джордж, да она спит крепче всех на свете! Иногда я на неё просто злюсь — такая невозмутимая.

Скрипнули пружины: кто-то шевельнулся в постели, и слабый, печальный, терпеливый голос позвал:

— Там кто-нибудь есть?

— Это я, тётя, — ответила Дороти. — Мы пришли посмотреть, всё ли у тебя в порядке. Ты слышала?

За дверью снова скрипнула кровать, будто кто-то с трудом пытался приподняться. Потом послышался голос тёти Мэри:

— Мисс Кристи!

Ответа не было.

Вздох. Затем громче, но всё так же терпеливо и кротко:

— Мисс Кристи! Сестра!

— А-у-уф! — Зевок, сонное бормотание, и, когда тётя Мэри позвала ещё раз: — Да, мисс Макгрегор, иду! Ох-хо!

Босые ноги тяжело опустились на пол и зашлёпали к нам; я так и представил, как сиделка кулаками протирает мутные от сна глаза.

— Что такое?

— Зажгите свет, пожалуйста; теперь помогите мне сесть. Подайте мне ту шаль. Откройте дверь, пожалуйста; там Дороти.

У наших ног, вдоль порога, легла полоска света. Внутри послышалась суета, и вскоре дверь отворилась. Я на миг замешкался, наполовину ослеплённый внезапным сиянием. Всё же я успел увидеть удалявшуюся сиделку — приземистую, бесформенную в халате; вокруг головы у неё торчал нимб растрёпанных белокурых волос. Она скрылась в своей комнатке-алькове; я услышал, как она с ещё одним зевком рухнула на кровать, и почти сразу донеслось тихое похрапывание.

Дороти обернулась ко мне. Голубой пеньюар был в тон её глазам цвета моря, а мягкие чёрные волосы облаком лежали вокруг ямчатого лица, ещё нежно разрумяненного сном. Свет и присутствие людей вернули ей всю храбрость; она весело рассмеялась, глядя на меня.

— Входите же, дядя Джордж! Вид у вас прелестный. Нет? Ну, тогда одну минутку.

Она повернулась к тётке. Старую леди высоко подпирали подушки; красивую старинную шаль пейсли она набросила на худые плечи. Снежно-белые волосы были уложены так безупречно, словно она собиралась на бал. Удивительная была старушка: всегда точная, всегда ухоженная, несмотря на свою немощь. Чёрные глаза её блестели, но на тонком, породистом лице лежала привычная печаль терпения. Она протянула узкую руку.

— Ну, дитя моё? Что случилось?

— Да… да вы же знаете, тётенька! Разве вы не слышали?

Тётя Мэри вздохнула.

— Слышала, Дороти, милая. Но о таких вещах лучше не говорить.

— Это вас разбудило?

— Нет, дитя. Я и не спала. Поправь эту подушку, пожалуйста; сегодня боль сильнее. — Она снова вздохнула, печально подняв глаза. — Казалось бы, мне и без того довольно приходится выносить. Но, верно, и это к лучшему. Надо терпеть. — На лице её появилось кроткое, смиренное выражение какой-нибудь древней святой. — А я уже начала было успокаиваться. Ну, дитя, ступай обратно в постель. Мне очень жаль, что вас потревожили, мистер Улман, — сказала она мне через плечо племянницы. — Этот ребёнок слишком воображает… нервы.

— Я и вас потревожила, тётя Мэри? — в голосе Дороти звучало раскаяние. — Но я подумала, что вы испугаетесь, милая.

Тётя Мэри едва заметно отвела рукой её тревогу.

— Чего ради? Я не боюсь духов, дитя моё; мне и самой скоро быть среди них. Ступай. Только сначала позови мисс Кристи. Я хочу, чтобы она переложила мне подушки.

Она закрыла глаза, устало вздохнула, потом снова обратилась ко мне; я всё ещё стоял в тёмном коридоре.

— Не придавайте значения тому, что вы слышали, мистер Улман. Это пустяки — всего лишь материализация. Низшие духи не могут нам повредить.

Глава вторая

Нас отпустили. Дороти очень тихо прикрыла дверь, и я услышал, как тётя Мэри сказала:

— Приподнимите меня ещё немного, мисс Кристи. И ещё одну подушку, пожалуйста. Голова опять разболелась. Меня это потрясло.

Она жалобно вздохнула. И тон, и слова дышали ангельским смирением; тем менее я понимал поведение Дороти.

Потому что, оставшись со мной вдвоём в тёмном коридоре, она стиснула свои мелкие ровные зубы.

— Чёрт! — пробормотала она.

— Что такое, дитя моё?

— Ничего! У тёти Мэри опять началось. Лучше бы я её не трогала, только ведь никогда не знаешь, с какой стороны к ней подойти.

— Дорогая моя! — укоризненно сказал я. — Нельзя так говорить о тётке. Ей тяжело приходится, бедной женщине.

Дороти коротко рассмеялась.

— И мне тоже!

Я вздохнул. Молодые нетерпимы к чужим болезням.