Двое на башне — фрагмент

Глава первая

Местность, где происходит действие, подсказана двумя действительными местами в той части страны, о которой идёт речь; на каждом из них возвышается колонна. Некоторые особенности окружающего вида перенесены в повествование с обоих мест.

Т. Г.

Июль 1895 года.

ДВОЕ НА БАШНЕ

Глава первая

В один из первых зимних дней, ясный, но не холодный, когда растительное царство казалось странным сборищем скелетов, сквозь рёбра которых свободно светило солнце, блестящий ландо остановился на гребне холма в Уэссексе. Здесь старая Мелчестерская дорога, по которой до сих пор ехал экипаж, сходилась с подъездной аллеей, уходившей в обход, к расположенному неподалёку парку.

Лакей сошёл с козел и приблизился к сидевшей в экипаже даме лет двадцати восьми или двадцати девяти. Она смотрела в просвет полевых ворот на волнистую даль. По какому-то её замечанию слуга взглянул туда же.

Главной чертой этой середины открывшегося им вида был круглый, отдельно стоявший невысокий холм, резко отделявшийся по цвету от широких окрестных пашен тем, что весь был покрыт соснами. Деревья были одного роста и возраста, так что их верхушки в точности повторяли изгиб холма, на котором они росли. Ещё заметнее выделяла эту поросшую соснами выпуклость среди общего пейзажа башня в виде классической колонны: частью утонув в посадке, она всё же значительно поднималась над древесными вершинами. На неё-то и были обращены глаза дамы и слуги.

— Значит, дороги к ней поблизости нет? — спросила она.

— Ближе, чем отсюда, никакой, миледи.

— Тогда домой, — сказала она после минутного молчания.

И экипаж покатил дальше.

Несколько дней спустя та же дама, в том же экипаже, снова проехала мимо этого места. Взгляд её, как и прежде, обратился к далёкой башне.

— Ноббс, — сказала она кучеру, — сумели бы вы проехать домой через это поле, чтобы подобраться к краю посадки, где находится колонна?

Кучер окинул поле взглядом.

— Ну, миледи, в сухую погоду можно бы туда въехать, потихоньку да с оглядкой, и там перебраться через Двадцать пять акров, коли всё пойдёт ладно. Но после этих дождей земля такая тяжёлая, что теперь, пожалуй, пробовать небезопасно.

— Пожалуй, — равнодушно согласилась она. — Не забудьте об этом, когда станет суше.

И снова экипаж покатил по дороге, а глаза леди всё ещё держались на округлом склоне, на синеватых деревьях, его укрывавших, и на колонне, венчавшей вершину, пока всё это не исчезло из виду.

Прошло немало времени, прежде чем та же леди снова поехала через холм. Был февраль; земля теперь, без сомнения, просохла, а погода и весь вид окрестностей в прочем мало отличались от прежних. Знакомый очерк колонны словно напомнил ей, что наконец представился случай рассмотреть её вблизи. Отдав распоряжения, она дождалась, пока отворят ворота, и после некоторой возни экипаж, покачиваясь, медленно въехал на неровное поле.

Хотя колонна стояла на наследственной земле её мужа, леди ни разу к ней не приближалась: её отделял этот почти непроезжий участок. Путь к подножию холма оказался долог и трясок; добравшись туда, она вышла и велела отвезти пустой экипаж обратно через комья земли, к ближайшему краю поля, чтобы он ждал её там. Сама же она пешком стала подниматься под деревьями.

Теперь колонна оказалась куда более значительным сооружением, нежели казалась с дороги, из парка или из окон Уэлленд-Хауса, её дома поблизости, откуда она сотни раз её видела, ни разу, однако, не почувствовав охоты разглядеть подробности. Колонну воздвигли в прошлом столетии как основательный памятник прадеду её мужа, достойному офицеру, павшему в войну за независимость Америки; а причина её равнодушия отчасти заключалась в её отношениях с этим мужем, о чём будет сказано позднее. Сюда привело её теперь едва ли что-либо, кроме простого желания чем-нибудь заняться — постоянной потребности её странно одинокой жизни. Она была в таком расположении духа, что приняла бы с благодарностью всё, что хоть сколько-нибудь рассеяло бы её почти губительную скуку. Она обрадовалась бы даже несчастью. Ей говорили, что с вершины колонны видны четыре графства. Какое бы удовольствие ни сулил взгляд на четыре графства, она решила сегодня его испытать.

Укрытая елями вершина холма была, по мнению одних знатоков старины, древним римским лагерем, — если только, как настаивали другие, не была старой крепостью бриттов или, как клялись третьи, полем, где собирался древнесаксонский витенагемот. От наружного и внутреннего валов ещё оставались следы, а между их заходившими друг за друга концами полого взбиралась извилистая тропа. Дорожку устилал мягкий ковёр опавшей хвои, и местами заросли ежевики перегораживали просветы между стволами. Вскоре она уже стояла у самого подножия колонны.

Колонна была выстроена в тосканском ордере классической архитектуры и на деле представляла собой башню: внутри она была полая, с лестницей. Вокруг её основания стояли поразительные сумрак и безлюдье. Здесь особенно явственно слышалось всхлипывание окружавших деревьев: от лёгкого ветерка их тонкие прямые стволы мерно покачивались, словно перевёрнутые маятники, а ветви и сучки тёрлись о камень колонны или порой, цепляясь друг за друга, щёлкали. Ниже их вершин кладка была испятнана лишайниками и плесенью: солнце никогда не пробивалось сквозь это стонущее облако сине-чёрной хвои. В швах каменной кладки росли подушечки мха, и там и сям тенелюбивые насекомые выгравировали на растворе узоры, чуждые всякому человеческому стилю и смыслу, однако причудливые и будившие мысль. А над деревьями всё было иначе: колонна вольно поднималась в небо — светлая, весёлая, чистая, зарумяненная солнцем.

Редко какой пеший человек забредал сюда, разве что в охотничью пору. О редкости человеческих вторжений говорили лабиринты кроличьих троп, перья пугливых птиц, сброшенные кожицы пресмыкающихся, а также истёртые белками дорожки, спускавшиеся по бокам стволов и затем уходившие по земле прочь. То, что лесная посадка эта стояла островом среди пахотной равнины, вполне объясняло безлюдье. Те, кто не знает подобных мест, едва ли подозревают, как надёжно отгораживает вспаханная земля, если нет надобности через неё идти. Этот округлый холм, поросший деревьями и ежевикой и стоявший посреди вспаханного поля в девяносто или сто акров, посещали, вероятно, реже, чем посещали бы скалу посреди озера такой же величины.

Она обошла колонну кругом и с другой стороны нашла дверь, ведшую внутрь. Краска, если она когда-нибудь и была, давно смылась с дерева, и по трухлявой поверхности досок от гвоздей и петель тянулись красные потёки ржавчины. Над дверью была каменная доска, на ней, по-видимому, значились буквы или слова; но надпись, какова бы она ни была, сгладилась под лишайниковой корой.

Так стояло здесь это устремлённое ввысь каменное сооружение, воздвигнутое как самый заметный и несмываемый памятник человеку, какой только можно было придумать; и, однако, весь его облик говорил о забвении. Вероятно, во всей округе не нашлось бы и дюжины людей, знавших имя того, кого оно должно было увековечить, и, быть может, никто уже не помнил, полая эта колонна или сплошная, есть ли на ней плита, объясняющая время и цель её постройки, или нет. Сама она прожила последние пять лет меньше чем в миле отсюда и до нынешнего дня ни разу к ней не подошла.

Она поколебалась, не решаясь подниматься одна; но, убедившись, что дверь не заперта, толкнула её ногой и вошла. Внутри лежал клочок почтовой бумаги; своей свежестью он сразу привлёк её внимание. Стало быть, вопреки её предположениям, кто-то всё же знал это место. Но на бумаге ничего не было написано, и никакой нити она не давала; однако, чувствуя себя владелицей и колонны, и всего, что её окружало, она нашла в сознании своего права достаточно решимости, чтобы идти дальше. Лестница освещалась узкими прорезями в стене; подняться наверх было нетрудно: ступени оказались почти нетронутыми. Люк, выводивший на крышу, был открыт, и, заглянув в него, она увидела зрелище, немало её заинтересовавшее.

На табурете посреди свинцовой площадки, служившей вершиной колонны, сидел юноша, приложив глаз к концу большого телескопа, установленного перед ним на треноге. Такое присутствие было совершенно неожиданно, и дама отпрянула в тень под люком. Единственным действием, какое произвёл на него звук её шагов, был нетерпеливый взмах руки: он сделал его, не отрывая глаза от инструмента, словно запрещая ей мешать.

Остановившись там, где стояла, дама стала рассматривать наружность человека, который так непринуждённо чувствовал себя в здании, которое она считала своей бесспорной собственностью. Это был юноша, которого с полным правом можно было бы охарактеризовать словом, какое благоразумный хроникёр неохотно употребляет в таком приложении, предпочитая приберечь его для образов другого пола. По той ли причине, что из такого свойства редко вырастает прочное счастье, или по какой иной, но в наши дни сказать о юноше, что он прекрасен, — ещё не значит воздать ему ту меру хвалы, какую несло бы это выражение, доведись ему жить в эпоху, знакомую нам по античному словарю. Более того: дело теперь обстоит до такой степени наоборот, что после подобного утверждения поневоле становится неловко говорить о нём дальше. Прекрасный юноша обыкновенно столь опасно близок к зарождающемуся фату, которому вот-вот предстоит сделаться Лотарио или Дон Жуаном среди окрестных девушек, что для правильного понимания этого нашего юноши приходится с величайшей горячностью заявить о его возвышенной невинности: ему были совершенно чужды мысли о собственной наружности, равно как и о наружности других; и этому заявлению следует поверить с такой же горячностью.

Таков он был; и вот он сидел там, этот юноша. Солнце падало ему прямо на лицо, и на голове у него была чёрная бархатная шапочка; из-под неё виднелась кудрявая кайма совсем светлых, блестящих волос, отлично ладившая с румянцем на его щеке.

У него был тот цвет лица, каким Рафаэль наделяет лик юного сына Захарии, — цвет, при всей своей чистоте весьма далёкий от девической нежности и наводивший на мысль о немалой доле солнца и ветра. Линии его лица были достаточно прямы, чтобы поправить первое впечатление зрителя, будто перед ним девичья голова. Подле него стоял маленький дубовый столик, а впереди — телескоп.

Его посетительнице было достаточно времени, чтобы всё это разглядеть; и, может быть, она всматривалась тем пристальнее, что сама принадлежала к типу совершенно противоположному. Волосы у неё были чёрны, как полночь; глаза — такой же глубокой темноты; а в цвете лица была та полнота тона, какая требовалась, чтобы выдержать столь отчётливо очерченные черты. Пока она всё смотрела на миловидного юношу перед нею, по-видимому так далеко ушедшего в какой-то умозрительный мир, что мир действительный едва для него существовал, в её горячей натуре заметно поднялся прилив ещё большего жара; и сведущий наблюдатель по этому признаку мог бы рискнуть догадаться, что в её жилах есть романская кровь.

Но как ни занимал её юноша, он не мог удерживать её внимание бесконечно; а так как он не выказывал ни малейшего намерения оторвать глаз от инструмента, она нарушила молчание:

— Что вы видите? Где-то что-то происходит?

— Да, целая катастрофа! — машинально пробормотал он, не оборачиваясь.

— Какая?

— Циклон на Солнце.

Дама помолчала, словно прикидывая, каков вес этого события на весах земной жизни.

— А на нас, здесь, это как-нибудь скажется? — спросила она.

К этому времени юноша, казалось, очнулся и понял, что с ним говорит кто-то необычный; он обернулся и вздрогнул.

— Прошу прощения, — сказал он. — Я думал, это моя родственница пришла проведать меня. Она часто приходит около этого часа.

Он продолжал смотреть на неё, забыв о Солнце; и на лицах обоих обнаружилось то самое взаимное влияние, какого можно было ожидать между темноволосой дамой и льноволосым юношей.

— Не отвлекайтесь из-за меня от своих наблюдений, — сказала она.

— Ах, нет, — сказал он и снова прильнул глазом к окуляру; тут лицо его утратило оживление, сообщённое ему её присутствием, и стало неподвижным, как лицо бюста, но сверх безмятежности покоя в нём сохранялась живая восприимчивость. В чертах его установилось выражение благоговейного трепета. Не без основания можно было бы сказать, что он поклоняется Солнцу. С тех пор как первое мыслящее существо увидело светило, клонящееся к западу, как видел его теперь юноша, поклонение Солнцу знало разные степени силы; его степень была далеко не слабейшей. Он предавался, так сказать, весьма умеренной, прошедшей строгую школу форме этого первого и самого естественного из поклонений.

— Но не хотите ли взглянуть? — заговорил он снова. — Такое явление удаётся увидеть лишь раз в два-три года, хотя случаться оно может довольно часто.

Она согласилась, заглянула в затемнённый окуляр и увидела кружащуюся массу, в середине которой пылающий шар, казалось, был обнажён до самой сердцевины. То был взгляд в огненный водоворот, бушевавший там, где никто никогда не бывал и никогда не будет.

— Страннее этого я никогда ничего не видела, — сказала она.

Затем он снова стал смотреть; и она, гадая, кто же он такой, спросила:

— Вы часто бываете здесь?

— Каждую ночь, когда небо не затянуто облаками, и часто днём.

— Ах да, ночью, конечно. Отсюда небеса должны быть прекрасны.

— Они, пожалуй, больше чем прекрасны.

— Вот как! Значит, вы целиком завладели этой башней?

— Целиком.

— Но ведь колонна моя, — сказала она, улыбаясь, но не без колкости.

— Так вы леди Константин, супруга отсутствующего сэра Блаунта Константина?

— Я — леди Константин.

— Ах, тогда я согласен: она принадлежит вам, миледи. Но не позволите ли вы мне на время взять её у вас внаём, леди Константин?

— Вы уже взяли её, с моего дозволения или без него. Впрочем, в интересах науки желательно, чтобы этот наём продолжался. Никто, полагаю, не знает, что вы здесь?

— Почти никто.

Затем он свёл её на несколько ступеней вниз, внутрь колонны, и показал ей несколько хитроумных приспособлений, куда можно было убирать вещи.

— К колонне — или, как её здесь зовут, к Рингс-Хилл-Спиру, — никто никогда не подходит, — продолжал он. — И когда я впервые поднялся сюда, до меня здесь не бывали уже тридцать или сорок лет. Лестница была забита галочьими гнёздами и перьями, но я всё вычистил.

— А я полагала, колонну всегда держали запертой.

— Да, так и было. Когда её воздвигли, в 1782 году, ключ передали моему прадеду на хранение — на случай, если он понадобится посетителям. Он жил как раз там, внизу, где теперь живу я.

Кивком он указал на небольшую лощину прямо за пашней, окружавшей колонну.

— Он держал ключ в секретере; и так как секретер перешёл к моему деду, потом к моей матери, а затем ко мне, ключ переходил вместе с ним. После первых тридцати или сорока лет никто уже о нём не спрашивал. Однажды я увидел его: он лежал заржавевший в отведённой ему выемке; обнаружив, что это ключ от колонны, я взял его и поднялся сюда. Я пробыл здесь до темноты; потом показались звёзды, и в ту ночь я решил стать астрономом. Несколько месяцев назад я вернулся сюда из школы и по-прежнему намерен стать астрономом.

— Что это такое?

Глава вторая

II

Глава третья

III