Куда попали дети Гритли — фрагмент

У одного из высоких окон дома сидела бледная девочка и смотрела в сияющее утро; но она не могла вобрать в себя всё цветение и благоухание чудесного сада: окно было закрыто. С тоскливым желанием глядело дитя сквозь большие стёкла на яркие цветы, а дальше — на мерцающие волны Рейна. Там, в конце сада, где терраса спускалась вниз, река омывала зелёной водой низко свесившиеся ветви старых лип и, шумя, бежала дальше.

Из окна ещё видны были внизу, у самой воды, высокие деревья в густой листве, но уже нельзя было разглядеть, как там, в прохладной тени, стоит каменная скамья, откуда взгляд прямо падал в зелёные волны; над скамьёй старые плотные сучья сходились, словно лиственный кров, а потом свешивались до самой мерцающей воды и некоторое время покачивались в ней, будто им было отрадно плыть вместе с течением. Место это было прелестное; в солнечные послеобеденные часы так хорошо бывало сидеть там и, задумавшись, смотреть на спешащие мимо волны. Бледная девочка, должно быть, знала это место: глаза её не отрывались от него, и в них всё явственнее проступало желание.

— Ах, мама, — сказала она теперь умоляющим голосом, — скоро мне можно будет пойти вниз, в сад? Можно мне сегодня дойти до скамьи у Рейна, под липами?

Уже целый час, с тех пор как мать ввела свою больную девочку в комнату и подвела к любимому месту у окна, её тревожный взгляд почти не сходил с бескровного личика, с которого два больших глаза так жадно смотрели в солнечный сад.

— Дитя моё милое, — сказала она теперь с тревожной нежностью, — ты ведь знаешь, по утрам ты так быстро устаёшь. Подождём до послеобеденной поры, тогда, может быть, и спустимся к Рейну. Правда, дитя моё, тебе ведь так тоже будет хорошо?

— Ах да, — вздохнула девочка и снова молча стала смотреть на освещённые солнцем цветы и на тихо колышущиеся верхушки деревьев.

— О, как там хорошо! Разве нельзя пойти сейчас, мама? — снова попросила девочка немного погодя, и глаза её с такой тоской следили за бегущими вдали сверкающими волнами, что мать не устояла. Она поднялась.

В эту минуту в комнату вошла пожилая женщина, до того степенная и опрятная, что можно было подумать: у неё и дела-то нет другого, как приглаживать свои красивые седые волосы под белоснежным чепцом да держать в порядке простой, безукоризненный наряд. А между тем на ней лежал весь дом, со всей его разночинной прислугой: всем она заправляла и всё держала в руках.

Едва она переступила порог, как мать и дочь в один голос воскликнули:

— О, Кларисса, как хорошо, что ты пришла!

И обе тотчас изложили ей своё дело: мать — тревожно спрашивая, не думает ли она, что прогулку по саду уже можно рискнуть предпринять, дочка — горячо умоляя непременно сказать «да». Старая Кларисса была в доме человеком, к которому всякий, от госпожи до мальчишки на побегушках, шёл за советом и помощью во всякой нужде и затруднении. Стоило хоть раз заглянуть в её приветливые, добрые глаза, и доверие рождалось само собой: на каждого человека она смотрела ласково, по-матерински.

— Кларисса, скажи, что нам можно выйти, — ещё раз настойчиво попросила больная девочка.

— Дорогая госпожа Стэнхоуп, не попробовать ли нам? — сказала Кларисса, обернувшись к матери. — Воздух нынче такой ласковый, и все птицы поют, будто зовут нас на волю.

— Ну, если ты так полагаешь, Кларисса, попробуем, — согласилась мать.

Позвали Фридриха, давнего слугу; ему поручили снести больную девочку вниз по лестнице, чтобы она не пришла в сад уже совсем утомлённой: силы у неё иссякали так скоро. Внизу обе женщины взяли ребёнка с двух сторон и повели по солнечному саду. На всех ветках щебетали весёлые птички, розы благоухали, и целые стайки пёстрых бабочек легко порхали в тёплом воздухе.

— Нора, тебе здесь хорошо? — спросила заботливая мать.

— О да, здесь так красиво, — отвечала девочка, — только мне очень хочется спуститься к каменной скамье и посмотреть на волны — туда, где ветви касаются воды.

Они пошли дальше, вниз по зелёным дерновым уступам, к старым липам, где стояла каменная скамья, почти скрытая низко свесившимися ветвями; густые лиственные концы их тихо качались над мерцающей водой. Липы цвели и наполняли вокруг весь воздух сладким запахом. Нора сидела теперь на скамье и молча смотрела то на ветви в воде, то на бегущие мимо волны.

— Ах, мама, если бы и мне так уноситься вдаль! Но я всё время устаю. Мне бы тоже хотелось так проворно скакать и так весело петь, как эти птички наверху, в липах! Ах, как здесь хорошо… только я всё время устаю.

— Милое дитя, ты ещё окрепнешь, — утешала её мать; но при этом лицо у неё было такое, будто она сама больше всех нуждалась в том утешении, которое старалась дать. — Сегодня придёт доктор, мы спросим у него, что нам делать летом, чтобы ты набралась сил. А теперь, пожалуй, надо вернуться в дом. Ты совсем побледнела, Нора. Что с тобой?

Нора уверяла, что просто устала. Так бывало всегда: после всякого сколько-нибудь большого усилия её бледное личико становилось ещё бледнее. До дома она добралась лишь с трудом, а когда Фридрих отнёс её наверх по лестнице, её уложили на диван; там она некоторое время лежала совсем тихо, без движения, отдыхая после прогулки.

Около полудня пришёл ожидаемый доктор. Выслушав подробный рассказ матери о всё усиливающейся слабости девочки, он сказал, что необходима перемена воздуха, и притом на всё лето — в горы, где воздух крепит силы. Немного подумав, доктор прибавил, что сейчас же напишет своему товарищу по университету, живущему в Швейцарии, и попросит у него совета: слишком высоко поднимать юную больную тоже нельзя. Как только он получит ответ от друга, он снова придёт и сообщит госпоже Стэнхоуп. С этим доктор откланялся.

К вечеру Нора опять сидела в своём кресле у окна и молча, усталым взглядом смотрела наружу, где вечернее солнце бросало золотые полосы на зелёную траву и просвечивало лепестки роз — те, на которые попадали его лучи. Старая Кларисса сидела поодаль, у Нориного столика для рукоделия, и её верные глаза время от времени отрывались от работы и следовали за взглядом больного ребёнка.

— Норе захотелось послушать мою старую песню, — ответила Кларисса. — И, милая госпожа Стэнхоуп, позвольте мне сказать только одно: если нашему дорогому ребёнку суждено и дальше жить вот так, в одиночестве и без сил, что даст ей эта жизнь? Ни одно из богатых благ, которыми она окружена, не приносит ей радости; даже короткой прогулкой по прекрасному саду она не может насладиться. Всё для бедной девочки отравлено и оборачивается болью и страданием. Неужели мы не должны пожелать ей возвращения домой — в дивную страну, где уже нет ни страдания, ни боли?

— Я не могу этого слушать, Кларисса, не могу вынести самой мысли; этого не может быть. Разве всё ещё не может перемениться? Разве наша Нора не может снова окрепнуть? — простонала мать, и эти мысли так мучительно её взволновали, что она не в силах была продолжать. Она ушла к себе, и верная Кларисса тоже с тяжестью на душе направилась в свою комнату. Вскоре прекрасный каменный дом посреди чудесного сада стоял тихий и тёмный; но сверху его заливал лунный свет, и всякий, кто видел, как высокие белые колонны мерцают сквозь тёмные деревья, думал: «Как, должно быть, хорошо там, внутри». Ведь горя, что жило в этом доме, никто увидеть не мог.

Госпожа Стэнхоуп жила в отцовском доме на Рейне. Совсем юной она вышла замуж и уехала в Англию, а через несколько лет потеряла мужа. Тогда она вернулась с двумя малыми детьми — милым кареглазым Фило и хрупкой белокурой Норой — в родной дом, стоявший одиноко и пусто: родители её к тому времени оба умерли, а братьев и сестёр у неё не было. Повсюду сопровождала её верная Кларисса, нянюшка её детских лет; в чужой стране она, точно мать, помогла ей привыкнуть ко всему новому и непривычному, а теперь, в опустевшем отцовском доме, снова стояла рядом — заботливая, матерински преданная, и хозяйке, и её детям. Так прошло несколько лет для этой тихой семьи в прекрасном загородном доме — в радостях и тревогах, потому что слабые здоровьем дети не давали радости быть совсем безмятежной. А почти два года назад на дом легла густая тень: милый Фило навеки закрыл свои весёлые карие глаза и теперь покоился внизу, в саду, под белыми розами, у старых лип. Фило, брат, был старшим, но всего на год старше Норы, которой теперь шёл одиннадцатый год.

С того солнечного дня прошло, должно быть, чуть больше недели, когда доктор явился снова. Он раздобыл нужные сведения. Его друг сам жил в здоровой горной местности, окружённой лесами. Он обещал отыскать подходящее место, где госпожа Стэнхоуп могла бы провести лето с дочкой, неподалёку от него. Доктор не сомневался, что всё устроится как надо; госпожа Стэнхоуп могла отправляться в путь, когда ей будет угодно, и прямо явиться к его другу: к её приезду всё непременно будет готово.

В ближайшие же дни начались сборы. Кларисса должна была остаться и смотреть за домом; в дорогу брали только молоденькую горничную. И уже через неделю госпожа Стэнхоуп сидела с дочерью в экипаже, готовая ехать в Швейцарию, а заботливая Кларисса всё подавала им в окно одно за другим свои бесчисленные пожелания счастья и Божьего благословения. Наконец экипаж покатил по белой дороге, и Кларисса вытерла слёзы, которых в последнюю минуту уже не смогла удержать. Сложив руки, она вернулась в тихий дом и негромко сказала себе:

«Им слёз уже не знать вовек, Им радость лишь дана».

Глава вторая.

В доме доктора.

Вечернее солнце ласково светило на светло-зелёные листочки молодой овощной рассады, что всходила на двух больших грядках у самого цветника и была особенной радостью хозяйки. Правда, с ещё большим удовольствием ходила она меж душистых садовых цветов, но напоследок всегда с особым участием заглядывала к зелёным травкам, которые сама посеяла и с первого нежного ростка берегла и холила. Цветная капуста в этом году, кажется, собиралась удаться на славу: хозяйка с явным довольством смотрела на молодые посадки, свежие, нетронутые, ровно стоявшие на грядке; нигде не виднелось пагубных следов прожорливой гусеницы.

— Добрый вечер, госпожа докторша, — раздалось с дороги, отделённой от грядок живой изгородью. — У вас всегда овощи лучше всех; сразу видно, что за ними глаз да глаз.

Докторша подошла к изгороди, и через неё подёнщик Хейри протянул ей свою мозолистую руку: он был давний знакомый и хорошо знал, что имеет право на крепкое рукопожатие. Ведь они с докторшей ещё в школу вместе ходили, и сколько раз с тех пор заходил он к ней — за утешением и советом!

Она приветливо ответила на его поклон и с участием спросила:

— Ну как живёте, Хейри? Всё работы много? Дома всё благополучно — жена, дети?

— Да, да, слава Богу! — отвечал Хейри, снимая с плеча тяжёлые инструменты и кладя их на землю. — Работы хватает всегда; мне ещё с этим добром в кузницу надо. А без работы нельзя: хозяйство растёт.

— Ваши трое мальчуганов выглядят крепкими, я их вчера опять видела с Эльсли, — продолжала докторша с дружеским участием. — А вот девочка, Эльсли, уж очень бледная и тоненькая. Вы ведь не забываете, Хейри, от чего умерла её мать? Девочку ни в коем случае нельзя переутомлять: она слишком нежна, да и растёт теперь сильнее всего. Вы должны вовремя присмотреть за этим, Хейри. Вы сами испытали, как скоро может оборваться молодая жизнь.

— Да, да, испытал я это и не забуду, как оно было! Не мог я смотреть, как Гритли клали в землю, такую ещё молодую, такую молодую! Маргет женщина крепкая, хорошая, спору нет, а всё-таки Гритли мне не забыть. — Хейри смахнул ладонью несколько слёз.

У доброй женщины тоже выступили слёзы на глазах.

— И я этого не забуду, Хейри. Как охотно бедная Гритли осталась бы ещё с вами и со своими двумя малыми детьми. Да и ушла она так нежданно скоро. Правда, она всегда была тоненькая, слабая на вид, и я никогда не могу смотреть на её девочку, на маленькую добрую Эльсли, без тревоги: не слишком ли её утруждают? Много ей не вынести, это сразу видно.

— Да, она у нас худая да узенькая, — согласился Хейри, — а в прочем больше в меня пошла: не сказать, чтобы проворная, и сперва всё обдумает. А мальчик больше в покойную Гритли: всё у него что-нибудь на уме, смирно сидеть не любит. И потом, терпеть не может, когда малыши не особенно чистые; иной раз говорит, что надо бы всех троих поставить под трубу у колодца. Тут уж он прямо покойная Гритли: не может видеть ни беспорядка, ни грязи. Но малыши тогда поднимают крик и визг, пока мать не прибежит, а там шуму ещё больше; так что я почти никогда вечером домой не прихожу без того, чтобы Маргет не сказала: надо, мол, большому мальчишке дать пощёчину, потому что он вечно мучит маленьких и заставляет её бросать работу. А как мальчик станет передо мной да поглядит на меня своими глазами — ну прямо как Гритли глядела, — не могу я дать ему пощёчину. Маргет от этого сердится, начинаются резкие слова, и мне это тоже не по душе, потому что она вообще женщина добрая и работящая. Я уж не раз думал: если бы вы, госпожа докторша, сказали ей когда-нибудь словечко насчёт этих пощёчин, я был бы рад. Ваши слова она скорее послушает; у вас ведь тоже мальчики растут, вы знаете, что с ними порой делать надо. Вы ей непременно скажете как-нибудь словечко, когда она зайдёт, правда, госпожа докторша?

— Да, охотно скажу. А как же Эльсли? Мать с ней хорошо обходится?

— Да, видите ли, тут вот как, — и Хейри, чтобы яснее объясниться, подошёл ещё немного ближе к изгороди. — Девочка больше в меня пошла: уступчивая, и не держит в голове своих затей, как бывало у Гритли, и своенравия такого в ней нет. Делает точь-в-точь, что Маргет велит, за целый день ни словечка поперёк не скажет и никогда не жалуется, хотя с той самой минуты, как вернётся из школы, и до постели всё помогает: за мальчишками присматривает да младшенького на руках таскает.

— Только не чересчур, Хейри, — озабоченно сказала госпожа докторша. — Очень уж я тревожусь за ребёнка. Пришлите ко мне Маргет на днях, я и об этом хочу с ней поговорить. Скажите ей, у меня кое-что есть для детей: платьица, из которых мои уже выросли.

— Охотно скажу. А теперь, думаю, пора мне дальше. Спокойной вам ночи, госпожа докторша; не взыщите, если что не так, и желаю только, чтобы у вас в огороде всё и дальше росло на славу.

— Спасибо! Доброй ночи, Хейри!

Они ещё раз пожали друг другу руки через изгородь, и Хейри пошёл своей дорогой.

Госпожа докторша задумчиво стояла между овощными грядками; но мысли её были уже не с зелёными травками, на которые она смотрела. Приход Хейри и разговор с ним подняли в её душе прежние дни. Ей увиделось рядом весёлое детское лицо с большими карими глазами; она словно снова, с удивлением, глядела, как две ловкие руки втыкают незабудку спереди в платьице, а другую — в волосы, и как это хорошо выходит.

То была Гритли: она сидела с нею у ручья, где они только что нарвали множество синих цветов и теперь вязали их в букетики.

Гритли была из бедной семьи, но всегда выглядела мило, необыкновенно чисто, с гладко причёсанными волосами; всегда у неё где-нибудь был приколот цветок или бантик, и даже в самом простом платье она казалась убранной к маленькому празднику.

— Где тётя?

— И я!