Общительный призрак — фрагмент

Глава первая

Северное крыльцо церкви Троицы и первая встреча общительного призрака с газетчиком — фронтиспис

«Будь он неладен, этот палец! Верно, я его отломил» 33

«Смею надеяться, украшения вышли на славу» 54

«Это вы мне сказали?» 62

«Я играть не стану, если тут такое потворство» 76

Починенный призрак 79

«Но вы непременно должны к нам присоединиться» 87

«Забудьте, забудьте!» 95

Царевна Шеп 109

С улыбкой невыразимой кротости она исчезла 120

«Не будите спящего льва» 122

«Я застал её за роялем» 154

Они, по-видимому, добрались до буфета 166

Танец и кекуок 178

P. S. Если в других книгах рисунки сделаны «с живой натуры», то здесь, прошу заметить, они сделаны с натуры неживой.

ПОСВЯЩЕНИЕ.

Всем, кто умеет читать между строк и понимать истинную цель и смысл этой книги, посвящают её с искренней дружбой авторы.

ГЛАВА I.

НАЧАЛО ЗНАКОМСТВА

У северо-западного угла церкви Троицы стоит под деревом кучка кустов, а под кустами и деревом лежит большая плоская плита с совершенно стёртой надписью. Это вход в один из старых семейных склепов. Там, в густой зелени, в ночной темноте, сидел молодой человек. Час был такой поздний, что даже в этом шумном квартале огни горели редко и далеко один от другого, если не считать высоких газетных зданий вверх по улице.

На широкой магистрали, ещё несколько часов назад такой оживлённой, почти никого не было видно. Стояла тишина; лишь время от времени позади со свистом проносился поезд вагонов, да впереди, по Бродвею, на полной скорости, без задержки, летели трамваи.

Молодой человек не был ни болен, ни безработен — об этом свидетельствовали записная книжка и карандаши у него в кармане. И всё же было ясно: он решительно не в ладу со всем на свете.

Маленькая собачонка подошла к нему, обнюхивая землю, и он со злостью пнул её; потом к нему робко подкрался исхудалый котёнок, и молодой человек поднял у плиты каменный осколок и швырнул в беднягу. Тот, перепуганный, юркнул прочь во тьму.

Так вырванный из своих дум, юноша и с виду, и на душе стал ещё несчастнее. Сам себе он удивился: впервые в жизни он поднял руку на животное. Совесть уколола его, и ощущение это пришлось ему не по вкусу.

Из всего сказанного нетрудно заключить, что молодой человек был влюблён, — так оно и было; и, что хуже всего, избранница его отныне была для него так же недосягаема, как одна из звёзд Млечного Пути. Во-первых, она была единственной дочерью миллионера; во-вторых, на следующий день ей предстояло выйти замуж за безденежного дворянина из солнечной Франции; в-третьих, она видела перед собой один лишь громкий титул. Вот почему этот молодой человек сидел один в самом тёмном углу кладбища при церкви Троицы, пинал собак и швырял камнями в кошек.

В тот самый день редактор поручил ему съездить и описать свадебные подарки. Он сдал заметку и, не дожидаясь, не найдётся ли для него ещё дела, вышел; затем, с чутьём раненого пса, выбрал самое тёмное место, какое знал, и забрался сюда, туда, где и днём-то сумрачно, готовый страдать сколько душе угодно, никем не замеченный. Пойти домой значило увидеть свою обожающую мать. К этому он был не готов. Он чувствовал, что не вынесет её мягкого, но проницательного взгляда, пока первая острота боли не пройдёт. Он хорошо знал: она угадает его беду, хоть он и не скажет ни слова, и будет ждать, когда он заговорит сам. Но даже такое молчаливое участие было ему сейчас невыносимо. Он решил перебороть всё один — здесь, во тьме, отрезанный от людей и от любопытных глаз.

В кармане у него лежали добрая старая трубка, ещё не распечатанный пакет табаку и коробок спичек, но к успокоительной силе табака его не тянуло. В другом кармане была фляжка хорошего виски, которую он всегда носил с собой на случай непредвиденных происшествий в репортёрском ремесле; фляжка была полна и не тронута. Он попросту забыл о ней.

Шумы большого города к полуночи стихали, сливаясь в мягкий гул. Поезда и электрические вагоны ходили уже реже, и, когда прочие звуки смолкали, до него ясно и отчётливо доносилось далёкое биение газетных машин на Парк-роу. Тихая прелесть мягкой майской ночи незаметно опустилась на него и принесла с собой чувство, почти похожее на покорность.

Вдруг он понял, что не один. Поражённый и сбитый с толку, он увидел: старое кладбище просыпается, и из каждой могилы выходит тень, по мере того как поднимается из земли, обретая облик.

Совсем рядом с ним возникла призрачная фигура, по-видимому нисколько не подозревавшая о его присутствии. Едва её погребальные тряпья высвободились из могильной земли, откуда она явилась, фигура звучно шмыгнула носом, встряхнулась так, что кости загремели, точно мешок сухих устричных створок, и произнесла:

— Чёрт побери и гороховый цвет! Чего бы я не отдал за добрую трубку табаку! Право, лучше уж оставаться покойником.

С этими словами разболтанный на суставах призрак перекинул одну ногу через надгробный камень и принялся барабанить по нему пятками, скрестив костлявые руки с видом глубочайшего отвращения.

Газетчик, теперь уже весь настороже, поспешно развернул пакет табаку, набил свою трубку — она была того тёплого, густого коричневого цвета, который так дорог сердцу курильщика и даётся лишь долгими часами одиночества да множеством сданных в набор строк, — зажёг её и выпустил пару клубов дыма, словно прокладывая дорогу голосу, который последовал за ними. Призрак всё ещё сидел на камне, барабанил пятками и наблюдал за его действиями.

— Если я… смею ли я… предложить вам мою трубку? — запинаясь, сказал молодой человек.

— Ещё как смеете. И будьте уверены: вас благодарит человек, который не курил так давно, что почти позабыл вкус табака.

Призрак вздохнул так тяжко, что лохмотья вокруг него затрепетали, выпрямился с достоинством и вместе с тем прикрыл клочьями савана грудную кость. Он принял трубку чрезвычайно милостиво и стал наслаждаться ею с несказанным смаком, хотя, по правде сказать, дым затем, казалось, сочился изо всех углов его костлявого сложения.

Огненное сердечко в чашечке трубки разгорелось ярко; густое облако дыма понемногу окутывало призрака и красноречивее всяких слов говорило, какое он получает удовольствие. Газетчик стоял наготове, чтобы снова набить трубку, и тут ему вдруг пришло в голову, что маленькая фляжка у него в кармане, пожалуй, тоже придётся кстати. Он осмелился предложить её и сказал:

— У меня есть немного старого виски, если вы когда-нибудь позволяете себе…

— Позволяю! Милостивый государь, да вы истинный христианин! Я не пригублял ни капли ровно столько лет, сколько мёртв. Слёз на мою могилу пролили столько, что на них поплыл бы линейный корабль о семидесяти четырёх пушках, а плеснуть каплю доброго рому никому и в голову не пришло. Ах, у рома такой богатый, тонкий вкус, что поневоле думаешь: всю патоку на свете выварили и уместили в одной бутылке. За ваше здоровье; за ваше превосходное здоровье, за здоровье вашей супруги, ваших детей, вашей матушки, и да не оскудеет никогда ваша бутылка!

С каждым новым пожеланием призрак подносил фляжку ко рту и наконец возвратил её вместе с трубкой, заметно борясь с собой. Трубка уже погасла.

— Не угодно ли ещё покурить? — спросил молодой человек.

— Ещё как угодно, добрейший мой сударь. Вы даже не представляете, какое утешение доставили мне в сей час, а час этот мог бы расстроить и самого закалённого призрака.

— Могу я узнать, что случилось?

— Можете, можете. После вашей доброты я вам обязан. Но прежде позвольте мне отойти так, чтобы не видеть надгробия того субъекта. Меня от него мутит. Взгляните только на эпитафию. Я знал этого молодца и всю его подноготную. Эпитафия рассказывает, как храбр он был в Мексиканскую войну, где пал героем. Никаким героем он не пал: он драпал, как последний трусишка, вот что он делал, зацепился ногой за лозу, свалился в кактусовый куст, а там его до смерти залягал горбоносый мул с одной разболтанной подковой. Именно эта подкова всё и решила.

Тут призрак снова принялся пыхтеть с силой, рождённой досадой и отвращением. Газетчик теперь заметил, что вокруг медленно бродит множество других фигур, столь же бесплотных. Он заметил также, что, проходя мимо некоторых надгробий, они яростно лягали их, и все, казалось, питали особую ненависть к каким-то тёмным предметам, разбросанным среди могил. Молодой человек не смог побороть желания узнать, отчего остальные призраки так сердятся. Призрак, всё ещё куривший с явным наслаждением, сказал:

— О, дело обычное.

— И что же это за дело, если позволите спросить?

— О, будто мало человеку умереть да ещё и паспорта не получить! Нет же, являются всякие болваны и натыкают цветов поверх твоей могилы. Правда, нам тут в этом смысле жаловаться приходится меньше, чем кое-кому на новых кладбищах. Большинство из нас лежит здесь так давно, что и родственников-то не осталось, некому приходить и оставлять букеты; а публика полагает, что быть погребённым здесь — уже честь достаточная. Другие кладбища могут забыть или снести, а это стоит крепко, как Гибралтарская скала. Да и ходами изрыто, пожалуй, не хуже. Цветов и без того хватает там, где им положено расти; нечего ещё тыкать их кругом. Мы вовсе не так падки на сантимент, как, по-видимому, думают люди. Мы узнали ему цену. Мы стали практичны.

Газетчик протянул руку за трубкой, чтобы снова её набить, и мягко попросил призрака рассказать, что это за особый случай; прибавил, что будет весьма признателен за всё, чем тот пожелает поделиться, ибо, вероятно, лучшего случая поучиться ему уже не представится.

Остальные призраки бродили поблизости и завистливо поглядывали на того, что сидел, с жаром дымил трубкой и размышлял. Казалось даже, что призраки и впрямь способны видеть и смотрят на него, хотя по самой природе вещей без глаз видеть им никак не полагалось. Их старания казаться совершенно равнодушными, пока избранник курил, были бы забавны — при каких-нибудь иных обстоятельствах.

Молодой журналист мысленно окрестил его Общительным Призраком и молча ждал, наблюдая за ним. Курильщик между тем постепенно начал сознавать, какие завистливые взгляды устремлены на него и какой неодолимый голод по табачному дыму томит прочих призраков; это явно доставляло ему удовольствие. Те, видно, готовы были на что угодно за одну-единственную затяжку из этой трубки, но понимали, что надеяться не на что: перед ними стояла очередная раздувшаяся монополия. И всё же они, с видом полной беззаботности, выстроились в ряд так, чтобы ночной ветер доносил до них дым. Они жадно втягивали его и смотрели так, словно охотно обратили бы курильщика в ничто.

С виду ничего не замечая и ничуть не тревожась, общительный призрак продолжал курить, словно обдумывал, что бы сказать этому молодому человеку; возможно, ему пришло в голову, что, выложи он всё сразу, молодой человек возьмёт да и уйдёт, а в бумажке оставалось ещё изрядно табаку, да и во фляжке — немного виски, который он из приличия не допил. Он не мог рисковать случаем, который, быть может, выпадал ему в последний раз.

— Здесь есть некоторое однообразие, — сказал призрак ни к селу ни к городу и широко повёл рукой, — особенно в архитектуре.

И вдруг он сердито пнул кость, попавшуюся ему на глаза; каким образом она ускользнула от внимания Флойда, который всю жизнь кладёт на то, чтобы содержать это место в безукоризненной чистоте, — тайна. Молодой человек подумал, что, может быть, её притащила собачонка. Но как бы она ни очутилась здесь, призрака она явно раздражала. Он гневно сказал:

— Вот вам почтение! Вот вам уважение и чувство! Когда я был мальчишкой, я смотрел на кладбище как на святое место и едва смел ступать своими маленькими ногами: боялся, что они слишком тяжело лягут на праведных покойников внизу. «Праведных покойников»! Тоже хорошенькое выражение! Что ж, может, от привычки и впрямь рождается презрение. Если позволите заметить, моя трубка погасла, — довольно внезапно прибавил призрак.

Молодой человек набил её снова; и в ту же минуту ему почему-то врезалось в мысль, что призрак сказал: «моя трубка». Призрак принял её с изяществом и, сделав пару затяжек, сказал:

— Если угодно, мы немного пройдёмся, пока я выкурю эту последнюю трубку. Скоро мне придётся показать вам кое-какие зрелища, а не только рассказывать; надо торопиться, пока не начался карнавал.

— Пока не начался что? — спросил молодой человек, слегка занервничав.

— Ну, у нас будет нечто вроде съезда всех призраков этого города, да ещё несколько депутаций из других мест; некоторые, кажется, изрядно издалека. После речей — танцы и банкет. Будут также общие развлечения, какие допускаются в приличном обществе. А потом мы принимаемся за наше покаяние, — то есть кое-кто смотрит на это именно так; я же нет, потому что от него камень у меня над головой становится слишком тяжёлым.

Сказав это, общительный призрак неопределённо махнул рукой, поднялся на свои костяные ноги и приготовился идти.

— По дороге я расскажу вам многое такое, о чём вы и понятия не имели, а оно, может статься, пригодится вам в дальнейшей жизни. Знай я до смерти всё, что нынче ночью собираюсь вам показать и поведать, я, глядишь, кое-что сделал бы, а кое-чего не сделал, и тем изрядно сократил бы срок своего покаяния. Тогда не пришлось бы мне торчать под этим лживым камнем.

Между тем призраков становилось всё больше, и прибывали они так быстро, что, казалось, ещё немного — и места не останется вовсе. Призрак сказал:

— Большинство духов, которых вы видите нынче ночью здесь, над землёй, — гости званые. Они явились потому, что поступь цивилизации, как вы это называете, не оставила им места, где они могли бы устроить собственную сходку; ведь только на кладбищах давно обжитых может состояться такое торжество, какое вы увидите сегодня, — если, конечно, пожелаете остаться.

Газетчик поспешил заверить, что присутствовать при подобном торжестве он очень даже желает. До сих пор, за всю свою репортёрскую службу, он ещё ни разу не отступал перед зрелищами какого бы то ни было рода; и, повидав столько странного и опасного, не собирался отступать теперь. Призрак продолжал:

— Всё это место, словно соты, пронизано склепами, а мы, когда захотим, можем обратить их в помещение, достойное случая. Делается это при помощи некоторых дарованных нам сил. Но прежде чем я пойду дальше, прошу вас особенно приметить мой надгробный камень. Зачем — скажу после. Я знаю всех здешних призраков и многих других; и что бы я о них ни сказал, то будет подлинная история, и никто не посмеет сказать, будто я когда-нибудь возвёл на него напраслину.

Молодой человек поспешил заметить, что нисколько в этом не сомневается, и прибавил: ему всегда доводилось слышать, с каким рыцарским благородством люди минувших поколений отзывались о ближних; особенно же восхищало его то почтение, какое они оказывали всем женщинам, — вещь, по его мнению, прекрасная.

Ответом был странный, сухо потрескивающий смех. От него по спине репортёра туда и обратно поскакал ледяной озноб. Заодно этот смех отбил у него охоту продолжать похвалы старинным нравам.

— Молодой человек, вы прямо глоток свежего воздуха!

Мы и в самом деле относились ко всем женщинам — кроме своих собственных да дурнушек — с величайшим почтением.

— О да.