«Перуанские предания» — фрагмент

Глава первая

Интендант и алькальды Куско донесли обо всём вице-королю; тот, выслушав чтение обстоятельного доклада, сказал своему секретарю:

— Славная тема для мавританского романса! Что скажешь об этом, мой добрый Эстуньига?

— Скажу, что вашей светлости надобно бы прочесть наставление этим тупоумным крючкотворам в голильях: не сумели отыскать след зачинщиков преступления.

— Но тогда пропадает вся поэзия происшествия, — возразил Эскилаче, улыбаясь.

— Правда, сеньор; зато свершилось бы правосудие.

Вице-король несколько секунд стоял в раздумье; потом поднялся с места и положил руку на плечо своему секретарю.

— Друг мой, что сделано, то сделано к лучшему; и мир шёл бы куда ладнее, если бы в известных случаях правосудие вершили не сутяги-законники и прочие вороны Фемиды, а дуэнде. А теперь — доброй ночи; да хранят нас Господь и Пресвятая Мария и да избавят от дуэнде и угрызений совести.

ПОРОШКИ ГРАФИНИ

ХРОНИКА ВРЕМЁН ЧЕТЫРНАДЦАТОГО ВИЦЕ-КОРОЛЯ ПЕРУ

Доктору Игнасио Ла-Пуэнте

I

В один июньский вечер 1631 года колокола всех лимских церквей оплакивали траурными молениями чью-то беду, а монахи четырёх духовных орденов, существовавших в ту пору, собравшись полными хорами, пели псалмы и молитвы.

Жители трижды коронованного города проходили теми местами, где шестьдесят лет спустя вице-королю графу де ла Монклове предстояло возвести галереи Эскрибанос и Ботонерос, и останавливались перед боковыми дверями дворца.

А во дворце только и было что входы да выходы особ более или менее значительных.

Можно было подумать, что в Кальяо только что бросил якорь галеон с важнейшими вестями из Испании, — так велико было волнение и при дворе, и в народе! — или что, как в наши демократические дни, разыгрывалось одно из тех зрелищных происшествий, которым быстро кладёт конец правосудие верёвки и костра.

События, как воду, надобно пить у самого источника; а потому, с позволения капитана аркебузиров, стоящего на карауле у помянутой двери, войдём, читатель, если тебе угодно моё общество, в один из дворцовых покоев.

Там находились превосходительнейший сеньор дон Луис Херонимо Фернандес де Кабрера Бобадилья-и-Мендоса, граф де Чинчон, вице-король сих перуанских владений его величества дона Филиппа Четвёртого, и близкий друг его маркиз де Корпа. Оба молчали и жадно смотрели на потайную дверь, которая, отворившись, впустила новое лицо.

Глава вторая

То был старик. На нём были короткие панталоны из чёрного сукна, плисовые башмаки с каменными пряжками, бархатные камзол и жилет; с последнего свисала тяжёлая серебряная цепь с великолепными печатками. Если прибавить к этому замшевые перчатки, читатель без труда узнает в нём законченный тип эскулапа той поры.

Доктор Хуан де Вега, родом из Каталонии и только что прибывший в Перу в качестве домашнего врача вице-короля, был одним из светил той науки, которая учит умерщвлять при помощи рецепта.

— Ну что же, дон Хуан? — спросил вице-король, больше взглядом, нежели словами.

— Сеньор, надежды нет. Только чудо может спасти донью Франсиску.

И дон Хуан удалился с сокрушённым видом.

Этого короткого разговора довольно, чтобы и самый неискушённый читатель понял, о чём идёт речь.

Вице-король прибыл в Лиму в январе 1639 года; двумя месяцами позже приехала туда и его юная прекрасная супруга донья Франсиска Энрикес де Рибера, которую он высадил в Паите, не желая подвергать её опасностям возможной морской схватки с пиратами. Спустя некоторое время вице-королева слегла от той перемежающейся лихорадки, что зовётся терцианой и ещё инкам была известна как болезнь, издавна гнездившаяся в долине Римака.

Известно, что, когда в 1378 году Пачакутек послал тридцатитысячное войско из Куско на завоевание Пачакамакa, он потерял лучшую часть своих людей, сражённую терцианой. В первые века европейского владычества испанцы, оседавшие в Лиме, тоже платили дань этой страшной болезни: многие выздоравливали от неё без всякого известного снадобья, но немалое число она уносила.

Графиня де Чинчон была признана безнадёжной. Наука устами своего оракула, дона Хуана де Веги, вынесла приговор.

— Такая молодая, такая прекрасная! — говорил безутешный супруг своему другу. — Бедная Франсиска! Кто сказал бы тебе, что уж не увидишь ты ни своего кастильского неба, ни садов Гранады? Боже мой! Чуда, Господи, чуда!..

— Графиня спасётся, превосходительнейший сеньор, — произнёс голос у дверей комнаты.

Вице-король изумлённо обернулся. Эти утешительные слова произнёс священник, один из сынов Игнатия Лойолы.

Граф де Чинчон поклонился иезуиту. Тот продолжал:

— Позвольте мне увидеть вице-королеву; пусть ваше превосходительство не теряет веры, а Бог довершит остальное.

Вице-король проводил священника к ложу умирающей.

II

Прервём на время наш рассказ, чтобы самым беглым пером набросать картину эпохи правления дона Луиса Херонимо Фернандеса де Кабреры, уроженца Мадрида, командора Криптаны из числа рыцарей ордена Сантьяго, коменданта алькасара в Сеговии, казначея Арагона и четвёртого графа де Чинчона, державшего власть с 14 января 1629 года по 18 января 1639-го.

Тихому океану грозили португальцы и флотилия голландского пирата Деревянная Нога, и значительная доля деятельности графа де Чинчона была отдана тому, чтобы привести Кальяо и эскадру в оборонительное состояние. Кроме того, он послал в Чили тысячу человек против арауканов и снарядил три экспедиции против некоторых племён Пуно, Тукумана и Парагвая.

Чтобы поддерживать прихотливую роскошь Филиппа IV и его придворных, Америке пришлось платить ущербом собственному благоденствию. Налоги и поборы росли без меры, и торговля Лимы вынуждена была их сносить.

К этому времени относится упадок рудников Потоси и Уанкавелики, равно как и открытие жил Бомбона и Кайльомы.

При этом вице-короле, в 1635 году, случилось знаменитое банкротство банкира Хуана де ла Куэвы, чьему банку, как говорит Лоренте, в равной мере доверяли и частные лица, и правительство. Это банкротство ещё недавно поминали шутовским представлением под названием «Хуан де ла Кова, коскороба».

Граф де Чинчон был столь же фанатичен, сколь и подобало старому христианину. Это подтверждают многие его распоряжения. Ни один судовладелец не мог принять на борт пассажиров, если те заранее не предъявляли свидетельства, что накануне исповедались и причастились. Солдатам также вменялось, под страхом строгих наказаний, ежегодно исполнять этот долг; было запрещено и то, чтобы в дни Великого поста мужчины и женщины сходились в одном храме.

Как мы уже писали в наших «Анналах Лимской инквизиции», именно в эту пору неумолимый трибунал веры принёс в жертву больше всего людей. Достаточно было быть португальцем и обладать состоянием, чтобы очутиться в подземельях Святого судилища. На одном только из трёх аутодафе, при которых присутствовал граф де Чинчон, были сожжены одиннадцать португальских евреев, богатых лимских купцов.

Глава третья

Мы читали в книжонке герцога де Фриаса, что при первом объезде тюрем, на котором присутствовал граф, ему доложили о деле некоего дворянина из Кито, обвинённого в намерении поднять мятеж против монарха. Из бумаг вице-король вывел, что всё это — клевета, и велел освободить узника, разрешив ему вернуться в Кито и дав шесть месяцев сроку, чтобы он поднял край на восстание; причём разумелось, что если ему это не удастся, то доносчики оплатят судебные издержки и возместят дворянину причинённый ущерб.

Ловкий способ наказывать завистников и подлых доносителей!

Должно быть, у его превосходительства вышла какая-нибудь размолвка с лимскими дамами, если он дважды издавал указы против тападас; а те, надо признаться, делали из этих указов папильотки и завитки. Издавать законы против женщин было и всегда будет проповедью впустую.

Вернёмся к вице-королеве, которую мы оставили умирающей в постели.

III

Месяц спустя во дворце давали большой праздник в честь выздоровления доньи Франсиски.

Жаропонижающая сила каскарильи была открыта.

Один индеец из Лохи, по имени Педро де Лейва, заболев лихорадкой, стал, чтобы утолить жгучую жажду, пить воду из тихой заводи, по берегам которой росло несколько хинных деревьев. Спасшись таким образом, он попробовал поить других больных той же хворью водой из кувшинов, куда клал коренья каскарильи. Со своим открытием он приехал в Лиму и сообщил о нём одному иезуиту; тот, благополучно исцелив вице-королеву, оказал человечеству услугу большую, нежели монах, изобретший порох.

Иезуиты несколько лет хранили тайну, и к ним обращался всякий, кого одолевала трёхдневная лихорадка. Потому-то долгое время порошок из коры хинного дерева был известен под именем иезуитского порошка.

Доктор Скривенер говорит, что английский врач, мистер Тальбот, лечил хинином принца Конде, дофина, Кольбера и других особ, а затем продал свой секрет французскому правительству за значительную сумму и пожизненную пенсию.

Линней, воздавая тем самым честь вице-королеве, графине де Чинчон, дал хинному дереву имя, под которым его и ныне знает наука: Chinchona.

Мендибуру говорит, что поначалу употребление хины встретило в Европе сильное сопротивление и что в Саламанке утверждали: врач, прописывающий её больному, впадает в смертный грех, ибо целебная сила её происходит от договора двух перуанцев с дьяволом.